— Хлопотно с ней, — произносит кто-то. Мецгер. Я слышу его трескучий голос. — И все же… — Тут он смеется. — Рискну предположить, что кому-то может понравиться ее усмирять, когда время придет.
Дядя Храбен тоже смеется:
— О да.
— Свихнутый ребенок. Ненормальная. Никогда не впишется в приличное общество. Ее надо изолировать.
По-моему, это Херта, но ведьма Швиттер достала расческу и делает вид, что прибирает мне волосы, а на самом деле кладет на меня сонное заклятье. Проснувшись, вижу, что уже темнеет, а я не у себя в постели. На окнах зеленые занавески, пахнет мастикой. Напротив меня висит большой крест, а к нему прибит Иисус. У его ног — статуэтка Девы Марии, вся в синем, рядом коробка со свечами. Я лежу под покрывалом, в своей одежде, Лотти — под боком. Отталкиваю ее от себя.
Где-то рядом разговаривают люди. Я узнаю голос ведьмы Швиттер и дяди Храбена, а еще там есть другой, низкий мужчина, он рычит медведем, и дама — она обгрызает свои фразы до маленьких кусочков и выплевывает их в неправильном порядке. Я выбираюсь на лестничную площадку и смотрю вниз, но там темно, и я никого не вижу. Слова ползут червяками из темноты, как черти в жутком сне.
— Невозможно, — говорит рыкливый мужчина. — Совершенно невозможно. Поведение, которое мне описали, указывает на некоторое умственное отклонение, близкое к мании. Требуется психиатрическое вмешательство.
— Она свихнутая, в смысле. Я так и думала. — Это мерзкий голос Урсель.
Рыкливый мужчина откашливается.
— Я считаю, она подходящий субъект для шоковой терапии — в Эрлангене[95] уже проведена кое-какая интересная работа, но, разумеется, это не мое поле экспертизы. Этого ребенка в любом случае, похоже, стоит держать изолированно, а у нас попросту нет соответствующих заведений.
— Недостаток дисциплины. Раздражительность. Другие девочки. Нет.
— Она пережила ужасное потрясение, — говорит ведьма Швиттер. — Это, несомненно, нужно учесть.
— Это не просто естественное расстройство из-за смерти ее отца, — вставляет дядя Храбен. — Тут все серьезнее. Со слов Йоханны —
Урсель хмыкает:
— Так у них вся семейка с приветом.
— Фрау Рихтер, прошу вас. — Дядя Храбен почти кричит. — Разумеется, как сказала фрау Швиттер, необходимо оговориться, что…
— Да-да, не следует сбрасывать со счетов воздействие горя…
— Никакой дисциплины. Чудовищно. Научить рано. Необходимо.
— Однако, насколько я понимаю, Криста регулярно демонстрирует антиобщественное поведение, и мне жаль, что в приюте ей не место.
— Куда же тогда? — спрашивает ведьма.
Долгая тишина, а потом кто-то отодвигает стул.
— Отведите ее к остальным нежелательным, — говорит Урсель.
— Ну нет. — Ведьма Швиттер, кажется, в ужасе. — Она же совсем маленькая. И еще такая хорошенькая в придачу. Неужели некому ее взять к себе?
За моей спиной Лотти вопит, что мы никому не нужны. Придется нам жить в лесу и питаться ягодами, а одежду делать из листьев. А когда пойдет снег, мы спрячемся в берлогу, как медведи.
— Погодите минутку, — говорит дядя Храбен. — Может, я мог бы стать опекуном ребенку или…
— Приличия не позволят. — Какой-то новый голос, высокий, ясный: не могу определить, женский или мужской. — В особенности если учесть вопрос крови. Похоже, прабабушка девочки была…
— Она была принцесса, — кричу я, хватаю вазу и швыряю через перила. — А вы все
Бегу обратно в комнату за Лотти и крепко прижимаю ее к себе. Это она придумала — зажечь свечи и подпалить занавески.
Проснувшись после очередной беспокойной ночи, Йозеф подумал, что бродит по дремучему темному лесу из сказок и куда б ни шел — лишь блуждает впустую. Или почти впустую… Образы, явленные в неупорядоченном повествовании, содержали материалы, совершенно не подходящие для детских сказок на ночь. Во снах он извивался в роскошной зелени или же, опутанный складками бархата цвета плоти, всем телом пылко выражал все тайные желания, о каких ни за что не скажешь вслух. Матильда не раз и не два отвергала его. Лили — нет, и они лежали вместе среди благоуханных весенних цветов на лесной поляне.
