Когда несварение несколько успокоилось, он отправился искать Лили, но обнаружил только Гудрун, перебирающую горы старых газет, — она клеила вырезки в массивный альбом, последний том из нескольких. Это развлечение занимало ее, сколько он ее помнил, а ее эклектичные вкусы уже стали тихим семейным анекдотом. Страницы, вырезанные из старых рассказов в картинках, боролись за место с религиозными текстами, с
Йозеф вытянул шею посмотреть на разворот альбома: реклама — какая-то хваленая безделица для полировки мебели, на вырезке две опрятные служанки натирали лицо сияющей полной луне — почти заслоняла собой листовку, приглашающую на пятую выставку «Венского Сецессиона». Напротив располагалась вырезка с историей про Макса и Морица в картинках, творенье Вильгельма Буша[103], чей интеллект, по мнению Йозефа, жестоко недооценивали, хотя его остроты быстро становились пословицами. Ах эта мудрость придворного шута.
Все это, впрочем, принесло Йозефу некоторое облегчение, поскольку главный интерес Гудрун заключался в собирании жутких сообщений в прессе, мерзких слухов о Люгеровых войсках «амазонок» — так называемом гареме его сторонниц, об интригах, двоеженствах, скандалах, убийствах, грубых ограблениях, изнасилованиях, драках и поножовщинах в деталях столь зверских, что Матильда некогда запретила детям листать этот альбом.
— Вы, как я погляжу, по-прежнему следите за барометром, — сказал он с улыбкой.
Гудрун перестала тасовать свои находки и глянула на Йозефа.
— Можете смеяться, герр доктор, но эти страницы — богатый источник данных о температуре в Вене. И она бурлит, скажу я вам. Вскипает. Небеса всем нам в помощь, чтоб не закипело по полной.
— И впрямь, — сказал Йозеф, сменив улыбку на нечто похожее, он надеялся, на выражение серьезнейшего интереса. Гудрун перелистнула несколько страниц назад.
— Вот, допустим, эта несчастная, Мари Киндль, которая себя убила…
— А, да, в прошлом году, повесилась в окне кабинки
Заметив, как нахмурилась Гудрун, он умолк.
— Фрау Киндль совершила самоубийство, повесившись на чертовом колесе, чтобы привлечь внимание к глубине нищеты своей семьи, герр доктор. Это жест отчаяния, и с этим вы, я уверена, согласитесь. В этом городе богатые богатеют, бедные беднеют. Некоторые могут себе позволить кататься на каруселях, а другим не хватает хлеба детям в рот положить. Ничего хорошего из этого не выйдет.
— Разумеется, — отозвался Йозеф с беспокойством. — Но все же в Вене существуют различные попечительские общества…
— Вскипает, говорю вам, и огонь постоянно поддерживают. Если произойдет то, чего некоторые из нас боятся, тогда и самые почтенные дома вроде нашего не избегут последствий. Особенно теперь, когда мы уж открыли дверь беде. — Она понизила голос: — Я видела мужчин, ошивающихся без дела прямо на этой улице. Да-да. На углу последние сутки стоит мужчина и следит за этим домом. Клянусь, кто-то шел за мной до рынка. А прошлой ночью я обнаружила кое-кого у боковой двери. Взяла кочергу и пошла его выпроводить — Беньямина-то не сыщешь, когда он нужен, как обычно, — так этот субчик сделал вид, что он от дождя прячется. Чепуха, конечно: взрослый детина, а боится легкого ливня. Уверена, у него что-то другое на уме было. — Гудрун умолкла, скривив в отвращении рот. — Может, это из бывших…
Йозеф от ее едкого тона поморщился.
— А где Лили?
— Собирает фасоль. У нее это выходит в три раза дольше, чем у любого нормального человека. Будь она
Йозеф насупился.
— Лили — не служанка.
