— Один сгниет, один схороним, один голубке, один вороне, — проговариваю я ее посадочное заклинание — трижды, чтобы уж наверняка.
А потом думаю, не сходить ли мне в башню к дяде Храбену. Там пирог, ириски, и я схитрю и стащу у него свои жакеты и красные варежки с вышитыми белыми снежинками — их мне Грет связала. Но поздно: Эрика уже идет за мной, согнувшись под ветром, а глаза у нее красные от слез. Я молча иду с ней в наш сарай. Когда сплю, я вижу во сне, как влезаю по бобовому ростку, выше и выше, рассвет за закатом, зима за зимой. И наконец добираюсь до верха и попадаю в волшебную страну великанов, арфы там играют колыбельные, гусыни откладывают столько золотых яиц, что хватит на шесть завтраков, но тут обнаруживаю, что кого-то забыла внизу. Однако бобовый росток увял и умер. Я не могу вернуться.
Просыпаюсь грустная, а когда бреду мимо птичника, никаких ростков не видать, а в сказке про Джека он вырос за ночь. Может, он не растет, потому что я забыла сказать за бобы спасибо. А теперь всё. На Рождество Эрика дарит мне кроватку, сплетенную из соломы, — для Лотти.
Всякий раз, когда папа возвращается с охоты, Грет делается гадкая. Лицо у нее краснеет. Завтрак пригорает, и она швыряет тарелки в мойку.
Под дверь из наружной комнатки, где хранится добыча, подтекает кровь. Дверь на замке, как у Синей Бороды; я заглядываю в замочную скважину и вижу оленя с грустными глазами, фазанов и зайца, они висят на громадных крюках под потолком. По ночам коты слизывают кровь, а она с каждым днем все темнее. В следующее воскресенье папины друзья-охотники приедут на ужин и будет жареная оленина и
— У меня только одна пара рук, — говорит Грет в потолок, точа здоровенный тесак и раскладывая ножи. — Господи, в этом доме навалом дел и без игры в мясника. — Она делает мне злые глаза. — Не путайтесь под ногами, девушка, будьте любезны.
Я выбегаю наружу и возвращаюсь, только когда старик с мальчиком зашли за головами и лапами, которые Грет не нужны. На кухне пахнет ржавым железом. Над здоровенными сковородами с мясом мельтешат несколько мух.
— Все в дом, все в дом. — Грет поспешно прячет деньги в карман. — В наше время много кому приходится довольствоваться блокадной бараниной.
— Баранина — это из овцы.
— Собачатину я имею в виду. Вот что такое блокадная баранина: собачатина. — По ее голосу непонятно, она сердится все еще или нет. Грет иногда кладет
— Хочешь, я тебе зелень соберу, Грет?
Она смаргивает.
— Так-то лучше, скажу я. Да, тимьяну бы, Криста, и несколько веточек розмарина. А, и два лавровых листочка — с того дерева, которое в глубине сада.
В награду я получаю горсть печенья. Прошу рассказать сказку, и в ней все грохочет и лязгает.
— Жила-была красивая молодая дева, обещанная мерзкому жениху. Однажды пошла она его проведать — по пепельной тропке, просыпанной к его одинокому черному дому в чаще темного-претемного леса. Дома никого не было кроме старухи, которая сказала деве, что жених ее — разбойник, и велела ей бежать домой со всех ног. Но та глупая девка… — Тесак падает на кость, и осколки разлетаются в разные стороны. Грет утирает пот со лба краем фартука, заляпанным красным. Она могуче шмыгает носом… — Глупая девчонка — как и многие прочие — и ухом не повела, а потом уж поздно было: мерзкий жених и его дружки уже стояли на пороге. Старуха только и успела спрятать деву за бочкой. Злодеи вошли в дом,
— Что? — Голос у меня — не голос, а хрип. Мне уже хватит и того, что услышала, но я хочу знать, что дальше.
— А потом они… хм… когда все зло содеяли…
— Какое зло?
— Такое, что я тебе и сказать не могу. Скажу только, что длилось оно долго, и девушка кричала, и плакала, и звала на помощь Господа и всех его ангелов. — Она закапывается в оленя, выдирает у него потроха и легкие. — А когда они покончили с тем, что делали с ней много-много раз, она уже была мертва, и они отрубили ей пальцы, поснимали с них кольца, а саму ее покромсали на мелкие кусочки и засолили.
— Они ее съели?
Грет опять глянула на дверь.
— Конечно. А потом бросили кости в огонь, чтоб получилось еще пепла — посыпать тропинку в лесу.
— А что же с-случилось с невестой?
— Она убежала домой и сказала отцу, и тот сделал так, чтобы разбойников отдали под суд. С них живьем содрали кожу, а потом отрубили им головы топором. — Грет смотрит не мигая в таз с потрохами. — Да, в тот день крови было столько, что она вытекала из Альтонского суда прямо в Эльбу[148].
