Но нет, не повезло: здесь ожидала маленькая банда подкрепления — они сидели на грудах камней, чтобы получше видеть происходящее. Кое-кто заливался хохотом. Один считал вслух, держа за ошейник громадную черную собаку, и ее оскаленные зубы и то, как она рвалась от хозяина, устрашали куда сильнее лая. Один человек восседал отдельно, как на троне, на куске стены выше остальных и чистил носовым платком старую менору — изящную вещицу, украшенную гарцующими оленями. Работой своей он был очень увлечен и низко склонил голову, но во рту у Беньямина вдруг пересохло. Венец светлых волос и дуэльный шрам ни с чем не спутаешь — он напоролся на единственного человека в Вене, которого старательно избегал. Он быстро повернул обратно к площади, надеясь укрыться в дыму и безумии. Смех за его спиной смолк. Внезапно его окружили со всех сторон.
— Что это у нас тут?
— Ну-ка, ну-ка, ты откуда, мальчик?
— Отс-сюда, — проблеял Беньямин. — Я венец, как и вы. Живу на Брандштадте.
— Слыхали, герр Клингеманн? Эта крыса думает, что он — как мы.
— Слыхал. — Светловолосый человек сошел вниз, передав лампу напарнику. От улыбки Клингеманна Беньямин поморщился и попытался представить, что его ждет. И не зря: от резкого удара сначала в одно ухо, потом в другое закружилась голова. Кто-то силком опустил его на колени, и он тяжко рухнул, мелкие камешки впились ему в голени. Клингеманн склонился к нему так близко, что Беньямин унюхал запах его сигарет, душок затхлого табака, бриолин и мускусный аромат, который он узнал, но не смог вспомнить, что это. — Ничего общего у тебя с нами, мальчик. Вене тебя и твоего племени не нужно. Понял?
Ярость в Беньямине ненадолго пересилила страх.
— Я здесь родился. У меня столько же прав… — Удар уложил его боком на брусчатку, головой он стукнулся о камни.
— Нет у тебя прав, крыса.
— Поглядим, из чего эта тварь сделана. — Голос Клингеманна.
Беньямин резко тряхнул головой, пытаясь собраться с мыслями.
— Я такой же, как вы, — начал он, но понял, что речь не о нем. В двух шагах от него рычал и повизгивал здоровенный черный пес, он хватал зубами воздух и рвался на волю. Сцепив зубы, Беньямин насилу поднялся на ноги. Он почти выпрямился, но тут его сшибли с ног. Тяжелый сапог опустился ему между лопаток, прижал к земле.
— Ты нам не ровня, — пролаял Клингеманн. — Придет время, и мы тебе это докажем. Ползи в свою крысиную нору… Нет, на четвереньках. И скажи спасибо, что у нас есть дела поважнее. — Он пнул Беньямина под ребра. — И запомни: тебя уже два раза предупредили, чтоб ты не совался куда не надо. Больше не пробуй. В следующий раз увижу — окажешься там, куда попадают тебе подобные, когда из вас вышибают дух.
Грет скармливает папины рубашки валикам, а ручку поворачивает так рьяно, что слова выскакивают толчками, как вода.
— Вы плохо кончите, сударыня, если не исправитесь. Знаешь, что бывает с девочками, которые врут? — Я закатываю глаза и пинаю корыто. — Прекрати. В последний раз спрашиваю: ты украла пирог?
— Нет. Мне не нравится
Грет прищуривается.
— Это еще почему?
— Я люблю черешню, а не эти кислые с косточками.
— Ах вон что. Вот ты и попалась. Откуда ты знала бы, черешня это или нет, если б не попробовала? — У Грет в руках мое платье, сплющенное деревянными валиками, тонкое, как бумага. Она его встряхивает, и оно опять оживает, машет мне рукавом на прощанье и падает в бельевую корзину. — Я знаю сказку про девочку, которая врала и врала, пока не заявила, что может спрясть из соломы золото, скверная тварюшка.
— Вот дура.
— Еще бы. Ну какое из соломы золото? Старым коровам только жевать. — Валики сплевывали папины докторские халаты — длинные и плоские, они мне напомнили картинку с Уэнди, как она пришивает Питеру Пэну его тень. Грет подхватывает их, не дает им упасть на землю. Внимательно рассматривает, убеждается, что они белы, как пролитое молоко, и все отпечатки больных людей из них выварились. — Однако вот беда: про это прослышал Император. Он был очень богат, но таким людям всегда хочется богатеть еще. Так устроен божий свет. И всегда такой был. И всегда будет. Богатые богатеют, бедные беднеют. Справедливости тут не случается. Будь оно по-моему…
Она продолжает разговаривать со стиркой, а я срываю одуванчики-часики и пытаюсь заставить их доложить мне, сколько времени:
— И что же Император сделал? — спрашиваю я, когда Грет наконец перестает бурчать.
— Он приказал своим стражникам запереть маленькую врушку в погреб с целым возом соломы и с прялкой. Там, в темноте, она и сидела. Одна. Ей и сухой корки-то не доставалось пожевать, не говоря уже о краденом вишневом пироге. Прясть во спасение своей жизни, пока не сбудутся мечты Императора — пока все его сокровищницы не переполнятся золотом.
