— А вот это уже случайность чистой воды, — было не ясно, брешет Мелецкий или говорит правду. — Нашей вины в этом нет. Где есть, я ее, как видите, признаю. Эти несчастные люди просто оказались не в то время и не в том месте.
Он еще что-то говорил, но Рух уже не слушал, вдруг заметив появившихся словно из ниоткуда в тени близкого леса всадников: худых, зеленокожих, сидящих без седел на тощих, раскрашенных алыми и серными полосами конях.
— Мавки, — выдохнул он. — Блядские мавки. Почему с вами? Они убили профессора и егерей.
— Правда? — вскинул бровь Мелецкий. — Вот этих подробностей я не знал. Это вождь Локгалан и его воины, и они точно тут ни при чем. Ручаюсь. — Он махнул маэвам рукой. — Господа, будьте добры присоединиться к нашей беседе!
Мавки тронули коней и поравнялись с офицерами. Локгалан, все такой же красивый, хищный и надменный, кивнул Руху и гортанно сказал:
— Приветствую, Тот-кто-умер, судьба вновь свела нас.
За вождем скрывалась колдунья Хинтара, с вуалью, накинутой на лицо.
— Ваши убили егерей, — прорычал Рух.
— Дело рук Викаро и его своры, — отозвался Локгалан. — Тебе известно не хуже, чем мне, лес полнится слухами, как этот сын паршивой гадюки протянул руку помощи, а потом перерезал людей, как овец.
— Так ты ничем не лучше его! — всплеснул руками Бучила. — Ты же сам в розыске был, мы тебя чуть не поймали, а теперь ты красуешься тут, словно ни в чем не бывало!
— Вождь Локгалан явился с повинной и доказал свою невиновность, — вмешался Мелецкий. — И свою полезность.
— Ах, ну да, как я не догадался, — притворно удивился Бучила. — Все вы, сука, одним миром мазаны.
— Викаро всегда был глуп, и вы были глупы, доверяя ему, — мягко сказал Локгалан. — Теперь вы мертвы, а Викаро остался глуп, вообразив, что твари, явившиеся из Бездны-где-ничего-нет-кроме-тьмы, уничтожат всех людей, а леса маэвов вернутся маэвам.
— А ты этого не хочешь? — с подозрением спросил, немного успокоившись, Рух.
— Не хочу, — кивнул Локгалан. — Войну с людьми маэвы проиграли еще сотни зим назад, и прежнее уже не вернуть. Я был далеко на востоке, у Великих старых гор, видевших рождение мира, и видел Тьму-что-жаждет, вы, люди, называете ее Скверной. Она одинаково ненавидит и маэвов, и вас, и произошедшее здесь — одно из ее проявлений. И поэтому я, Локгалан Кровавая Рука, вождь долхеймов, буду сражаться рядом с людьми. Поэтому я добровольно сдался и доказал свою невиновность по всем обвинениям. — Он кивнул за спину. — Хинтара видит в будущем только смерть. Помнишь, в первую встречу она говорила, что приближается Тьма и все вы умрете, если продолжите путь? Вы умерли, и Тьма пришла, отныне мы на одной стороне.
— А Викаро мы отловим и четвертуем, — пообещал Мелецкий. — Двуличная тварь поплатится за предательство, клянусь. И знаете, сударь мой вурдалак, я безмерно рад, что вы выжили, и хотел бы видеть вас на службе Тайной канцелярии. Такой талант пропадает, правда, я в восхищении!
— Пошел ты в жопу, — откликнулся Рух. — Пошли вы все в жопу.
Он повернулся и пошатываясь пошел в сторону леса, и никто не пытался его задержать. Бучила опустился под деревом и привалился к стволу. Артиллерийский огонь поутих, засвистели полковые флейты, и пехота пришла в движение, ощетинившись штыками и пиками. Сорвались с места кавалерийские эскадроны, новгородская армия направлялась добивать тех, кто остался, а Рух чувствовал только сосущую, безнадежную пустоту, ощущая себя использованной и выкинутой без денег ничтожной размалеванной шлюхой. Из спутанной дымки сознания проявлялись знакомые образы — профессор Вересаев и его студенты, Чекан, Захар, Ольга, Шушмар Зеленая Борода, егеря, имен которых он не помнил или не знал. Сгинувшие и умершие неизвестно ради чего. Бесплотные призраки выстраивались вокруг, посматривая насмешливо и испытующе. Никто не осуждал его за то, что он жив. Всякий побывавший Там знает, каждому свое время и своя дорога. И время Руха Бучилы еще не пришло, и свою дорогу ему только предстояло пройти. И пускай дорога эта будет вымощена потерями, горем и кровью, ее было нужно пройти ради тех, кого уже нет…
Трактир «Разбегаевский», притулившийся на бедной окраине Великого Новгорода в Знаменском переулке, несмотря на вечерний час был тихий и полупустой. Местные завсегдатаи, состоящие из воров, грабителей, профессиональных нищих, карманников и прочих отбросов, начинали стекаться в заведение ближе к полуночи. Тусклые масляные лампы едва разгоняли густую, плотную темноту, пропахшую дымом, жареным луком, немытыми телами и кислыми щами. Под грубыми, засаленными столами сновали крупные крысы, на полу хлюпали неизвестного происхождения лужи. В одной, у самого входа, сладко похрапывал обоссавшийся бородатый краснорожий мужик, и никто его и не подумывал выгонять. Христианское милосердие не дозволяло выкинуть несчастного на трескучий декабрьский мороз.
