С черного ночного неба на засыпающий Новгород мягкими хлопьями валил крупный, искрящийся снег. Окна горели теплыми отсветами, подворотни утопали в темноте и сугробах, где-то рядом орала шумная, пьяная компания, мимо проносились разукрашенные возки. Жизнь шла своим чередом, здесь никто и знать не знал, что случилось летом в лесах возле Вышнего Волочка. Газеты помалкивали, ограничившись заметками об уничтожении доблестной армией преогромной своры заложных, памятника профессору Вересаеву и Лесной страже никто не поставил, имен в граните не высек. Ни слухов, ни домыслов, ни пересудов. Будто и не было ничего, ни боли, ни ужаса, ни бесчисленных ненужных смертей. Ни-че-го. И вот из-за этого ничего Рух и боялся за неугомонного барона Краевского. Ведь обязательно поганец будет рыть и непременно нароет что-то, что Новгородская республика пытается тщательно скрыть: грязный, кровавый, паскудный секрет. Коих, впрочем, у каждого государства воз и тележка, дело обыденное. Все в этой истории было шито белыми нитками и воняло дерьмом так, что слезились глаза. Колдуны, мавки, мертвецы, Нарыв и чудовища сплелись в клубок без начала и без конца, и Рух никак не мог нащупать ниточку, ухватить ее и потянуть, распутывая узлы виток за витком. Но он точно знал, что рано или поздно отыщет правду, какой бы она ни была. А там будь что будет…
У неприметного двухэтажного дома под номером шесть по улице Знаменской он был через час. Зашел в парадную, поднялся наверх и постучал в седьмую квартиру. Спустя пару мгновений тишины послышались шаги, звякнул засов, и дверь приоткрылась на короткую, толстую цепь. В узкой щели открылось худое лицо женщины лет тридцати, красивой, бледной и очень печальной. В руке она держала плошку с огарком горящей свечи.
— Добрый вечер, — поздоровался Рух. — Наталья Кондаурова?
— Это я, — кивнула она. — Здравствуйте. Что вам угодно?
Бучила, без лишних предисловий и долгих вступлений, протянул руку и уронил из ладони гайтан с тяжелым резным крестом.
Женщина ахнула, отшатнулась, словно увидела Сатану, и едва не упала.
— Мама, мама, ты чего? — Из глубины квартиры выскочил белокурый мальчонка.
— Все хорошо, Илюша, все хорошо. — Женщина справилась с нахлынувшей слабостью. — Ступай к сестре, мне с дядей нужно поговорить.
Мальчишка ожег Руха подозрительным взглядом и послушно убежал.
— Это Мишин. — Женщина завороженно смотрела на крест.
— Он просил передать вам. — Бучила протянул распятие в дверь.
Она приняла крест с превеликой осторожностью и спросила:
— Значит… Значит, он мертв?
— Да, — кивнул Рух.
— Господи, Господи. — Женщина часто задышала. — А мне сказали, он пропал и надо подождать, он обязательно вернется, главное, не поднимать шум…
— Кто сказал?
— Давно, еще летом, пришли двое и сказали, — ответила женщина. — Сказали, что он уехал по торговым делам и пропал. Никто не знает, что с ним произошло. И еще просили, что вдруг если кто-то будет спрашивать про мужа, то я должна вывесить красный шарф на окно. Велели подумать о детях и Мишеньку не искать. С тех пор каждый месяц, четырнадцатого числа, мне присылают пять гривен, и я не знаю, от кого эти деньги. Но… — Она потупилась. — Я их беру. И еще мне чудилось, будто за мной и за домом следят. Наверное, я сумасшедшая. Но никакой шарф я вывешивать не стала, хотя однажды один приятный молодой человек и интересовался мужем, хотел долг какой-то вернуть. — Она вымученно улыбнулась. — Скажите, как Миша умер?
— Быстро, безболезненно, у меня на руках, — солгал Рух. Ей не нужно было знать, как любимый муж и отец ее детей сгнил заживо от черного колдовства.
— Где его могила?
— Это не важно, — уклонился от ответа Рух. — Милой даме с детьми в любом случае нечего делать в том опасном и поганом месте.
— Я понимаю, — тихо сказала она, завороженно рассматривая крест. Тут же спохватилась и ойкнула: — Господи, где мои манеры? Заходите, погрейтесь…
Но за дверью уже никого не было. Поздний гость исчез без следа…
Еще один эпилог…
Мавки явились через три дня после отгулянного развеселого Рождества. Рух, так и не вошедший в обычную колею, уже измучился ждать. Слонялся по подземельям, рылся в завалах, разыскивая неизвестно чего, хандрил и подолгу сидел на обрыве, любуясь на очередной яростно-алый морозный закат. И наконец-то случилось. Десяток зеленокожих всадников в меховых костюмах выскочил из Гиблого леса, спустился по заснеженному косогору на заметенную Мсту и по речному льду пронесся мимо Нелюдова, до усрачки напугав сторожей. Мавки влетели на Лысую гору, и Рух уже нетерпеливо их поджидал.
— Привет, Тот-кто-умер-но-все-равно-еще-жив, — отсалютовал Локгалан.
— Здорово, вождь, — кивнул Бучила. — Че-то холодно седня.
— Разве если самую чуть, — улыбнулся маэв. — Великий Бог холода Ваармель послал суровую зиму, но старики еще помнят, как в пору их молодости птицы замерзали на лету, снега наметало выше деревьев, а лед в оврагах держался до середины лета.
— Брешут, поди, — предположил Рух и вытянул шею, высматривая, не привезли ли мавки подарочек.
