— Не без этого, — согласился Захар и вздохнул. — Придется попотеть, но кто сказал, что будет легко?
— Без меня, — открестился Рух. — Это тебе делать нечего, а у меня село без присмотра стоит. Какой я, на хрен, Заступа?
— Лучший из лучших, — неумело польстил сотник. — Рух, прошу, всего пара дней. Потом вольному воля, сиди, сторожи деревню свою.
— Пара дней?
— Пара дней. Найдем ублюдков, не найдем, держать не буду. Да ты и не спросишь. Мне помощь нужна.
— Ага, давай еще разревись, — скривился Рух. Отказывать сотнику не хотелось. Тем более каких-то два сраных денька. Пролетят — не заметишь. Да и самому, чего греха-то таить, до рези в жопе хотелось разобраться в творящейся хреноте. — Ладно, уболтал, черт языкастый. Чую, есть у тебя гениальнейший план, ну, не считая повального розыска всяких подозрительных сволочей.
— Скажешь тоже, — фыркнул Захар. — Мы тут с ребятами посоветовались, решили к маэвам с поклоном идти. Кому как не зеленокожим знать окрест все обо всем? Глаза и уши под каждым кустом.
— Так они тебе и расскажут, — буркнул Рух. Определенный резон в словах сотника был. Мавки могут помочь. Если захотят. И если почувствуют выгоду.
— Попытка не пытка, — подмигнул Захар. — В конечном счете мы ничего не теряем.
— С вами пойду.
— Отдохни, слабый ты.
— На том свете отдохну. — Бучила спустил ноги на землю, отдуваясь и натужно сопя. — Два дня, Захар. Всего лишь два, мать его, дня.
Едва заметная тропка вилась через заросли, выписывая замысловатые кренделя. Ветки тянули сучковатые лапы, норовя сцапать за одежду или лицо. По сторонам стеной стояла темная чаща, под копытами трещал валежник, укрытый одеялом влажного зеленого мха. Дряблые поганки сочились слизью, столетние елки с шелушащейся, нездоровой корой тонули в паутине и клочьях лишайника. В лесу скрипело, ухало и подвывало. Рух зябко поежился, плащ, насквозь пропитавшись росой, погано лип к рукам и спине. Кобылка шла осторожно, тщательно выбирая дорогу среди скользких коряг. Жрать не давали, разговаривать строго-настрого запретили. Искать драных маэвов оказалось скучно и тягомотно. Лучше бы у костерка на полянке сидеть, с сисястой бабой, куском жареной свинины и кувшином вина.
Рядом с Рухом ехали ротный лекарь Осип Плясец и немолодой жилистый егерь Феофан Мамыкин, читающий «Евангелие» прямо в седле. Впереди маячили фигуры Захара и Ситула. Маэв, подрядившись проводником, третий час таскал их по дебрям, выматывая души и силы. Бучила глянул на нелюдя с затаенной злобой. Ситул сидел в седле как влитой, спина прямая, поза уверенная. Может, у него и жопы-то нет? Позади в тягучем молчании ехали Чекан и еще один боец Лесной стражи. Рухова воля, он бы меньше роты с собою не взял. А еще пушку. Лезть к дикарям малым числом он посчитал глупой затеей, просто доверившись Захару. На самоубивцу сотник никогда вроде не был похож.
Вброд пересекли узкую, неглубокую речку, в черной воде русальими космами вилась гнилая трава. Ушей коснулся тихий, вкрадчивый перестук. В излучине, на желтом песчаном откосе тянулся к небу исполинский растресканный дуб. Рух утробно сглотнул. Сотни, а может, и тысячи костей густой бахромой свешивались с ветвей, издавая на ветру тот самый зловещий, ноющий стук.
Бучила поравнялся с Захаром, кивнул на дерево и нарушил запрет, не в силах больше молчать:
— Красивенько.
— Угу. — Сотник внимательно смотрел вперед. — Кто от маэвов живым не ушел, тут и висят.
— Хорошо придумано, — отметил Бучила. — А нас тут случаем стрелами в ежиков не оборотят? Ну и на дерево.
— Не должны. Отсюда и до Ильменя мирные маэвы живут. Людям не вредят, а если и вредят, то не знает никто. Проповедники их потихонечку к православной вере ведут. Со скрипом, но результат налицо. Еще лет двадцать назад священников тут березами рвали напополам, а сейчас пальцем не трогают. Вон, посмотри.
Рух уже и сам увидел вкопанный рядом с дубом христианский крест. Вместе жертвенное дерево и божий знак, как символ всей Новгородчины, где тесно сплелись старое и новое, языческое и христианское, прошлое и будущее этой неприветливой, обильно политой кровью земли.
У подножия дуба сидела на коленях древняя маэвская старуха. Длинные нечесаные волосы, из светло-коричневых превратившиеся в пепельные, падали на узкое морщинистое лицо, почти не отличимое от грубой коры священного дуба. На тощих плечах висела драная, кишащая вшами хламида. Крючковатые, высохшие до кости руки, похожие на куриные лапки, бессмысленно гладили землю между вздутых узлами корней. Старуха повернулась, услыхав голоса и стук копыт. Она была слепа. Белые, мутные глаза смотрели сквозь всадников.
Ситул придержал коня и что-то тихонько спросил на своем гортанном, лающем языке. Маэва ответила чуть погодя, голос напоминал скрежет ржавого ножа по стеклу.
— Стойбище близко, — перевел Ситул.
— Спроси, что она тут делает, — велел Захар.
Ситул выслушал старуху и ответил:
