В переулке грустно пел Цой, когда я бесцельно проходил мимо, погруженный в себя и толпу с зонтиками. Зонтики постоянно сталкивались друг с другом, прохожие делали недовольные лица, потому что это были их зонтики, а дождевая вода, капающая с них во все стороны при ударах, людей волновала гораздо меньше. Мне, как человеку без зонтика, их недовольство казалось чем-то странным и непонятным. Дождь смело лил на мою голову, а я не прятался. Прохожие с опаской смотрели на меня, как на иноверца и сеятеля смуты. А я шел, смотря на них и их нелепые зонты, пока уставшим ногам не стало казаться, что я подошвами чувствую каждый выступ брусчатки. Это означало, что я устал и мне нужно присесть.
Общепит не продавал алкоголь, тем более на главной улице города, тем более при целой группе школьников, стоящих в очереди к кассе, тем более мне, человеку, выглядевшему как только что из душа, с грустным лицом и полным отсутствием полотенец в доме. Дальнейший выбор был невелик. Я сел за самый отдаленный стол, быстро съел свою тарелку с какой-то привычной едой, запил морсом и попытался что-нибудь написать прямо на салфетке. За этим занятием прошло полчаса. Получился только плачущий человечек. Я неплохо его нарисовал, но все остальное бумажное пространство оставалось пустым. Что это? Усталость? Или творческий кризис? Может быть, мне уже самое время спиться и застрелиться, подобно великому писателю, а я трачу это драгоценное время на попытки вывести себя из этого состояния. Ситуация была серьезна как никогда. Допив морс, я отправился решать свои проблемы, благо книжный был как раз в следующем доме.
На входе в магазин, думая всё о том же, я опять налетел на дедушку, но это был уже другой дедушка. Я поднял глаза: другой дедушка замер, удивленно посмотрел на меня, пробурчал в свою бороду что-то невнятное, нахмурился, завел руки за спину и пошел дальше, явно не собираясь забывать произошедшее. Я смотрел ему в след и думал, что, возможно, я сейчас сделал главный момент в его сегодняшнем дне. Он придет домой и расскажет своей бабке про молодого наглеца, который даже не извинился. От этой мысли я улыбнулся. Я влиял на жизни других и видел последствия, значит, был, значит, существовал. С твердым намерением дойти до фантастики, я решительно двинулся в отдел классической литературы.
Там меня встретили знакомые фамилии и тяжесть веков истории. Я смотрел на книги с фамилиями Блока, Бунина, Цветаевой, Есенина и чувствовал холод, чувствовал, как уходит жизнь. Слышал, как Блок говорит: «Душат поэта…и поэт умирает». Печаль Есенина, этого молодого человека с красивым лицом и мечтательным взглядом из школьных учебников, охватывает меня, простая и добрая душа начинает испытывать жуткие муки. Так хочется забыться в вине. Но имя Гумилева отрезвляет: перед глазами встает его фото за день до расстрела. Грустное зрелище. Страшное зрелище. Томик Мандельштама гордо стоит, выделяясь на фоне других, так же как и его автор когда-то, который не терял достоинства до самого конца, до злополучного декабря 1938 года, до дня, когда великий русский поэт умер в пересыльном лагере, и позже был похоронен в братской могиле во имя мира и процветания комсомола. Мертвым честь не нужна. На все это грустно смотрела Ахматова с корешка своего «Полного собрания сочинений», смотрела, мудро и глубоко скрыв свою печаль. Она видела многое, знала еще больше и стояла. Одна, не плача и не идя на сделку с судьбой.
Как же жить, если взгляд на одну из самых прекрасных вещей в этом мире – поэзию, заставляет медленно опуститься под землю и лечь, закрыв лицо руками. А ведь еще впереди диссиденты, Бродский, Солженицын… Вся русская литература мне сейчас казалась одной большой трагедией. Трагедией, написанной на бумаге, и еще более страшной трагедией, написанной между строк. И мы ее сами вершили на протяжении всей истории, вершим и сейчас. А что, если и мне уготована участь когда-то оказаться на полках, среди этих людей? Неужели мне нужно будет пройти через такие же испытания и жуткие лишения, чтобы моё слово ценили и хотя бы слушали? Нет, ничто не стоит этой цены, особенно счастье человеческое. Я неосторожно развернулся и задел несколько книг, они пошатнулись, посмотрели вниз, и только одна решилась упасть. Я поднял ее, открыл с конца и прочитал:
«До свиданья, друг мой, до свиданья.
Милый мой, ты у меня в груди.
Предназначенное расставанье
Обещает встречу впереди.
До свиданья, друг мой, без руки, без слова,
Не грусти и не печаль бровей, —
В этой жизни умирать не ново,
Но и жить, конечно, не новей».
Я вернул книгу на место и медленно побрел на улицу. Дождь прошел, и, погруженный в свои горькие думы о судьбах Родины, я и не заметил, что уже стал наступать вечер. А вместе с ним наступали и новые встречи.
