– Эта машина как все мы. – с грустной улыбкой сказал поэт, а потом через несколько секунд добавил. – Но ведь не сдается.
– Поехали в сервис. Хоть цену ремонта узнаю, – буркнул Антон с водительского сидения.
Цвет был очень упертым в вопросах, которые действительно его интересовали. Поэтому Коля немного посмотрел на друга, кружащего вокруг своей машины с усатым автомехаником в СТО, и вышел на улицу, встав у стены сервиса. Маша поднялась в кафе на второй этаж за мороженым. Было время подумать.
Зазвонил телефон. Это была Лена. Зарёв с улыбкой ответил. От одного ее голоса ему становилось тепло на душе, он всегда сравнивал его с мурчанием кошки.
«Я не хочу умирать. Мне нужно время… больше времени. Я хочу успеть написать обо всём, о чём хотел написать, я хочу объездить мир, я хочу петь и играть на гитаре, я хочу найти свою любовь, хочу маленьких детишек, которые бы называли меня папой, я хочу… Сколько рассветов и закатов я пропустил? А на небесах только и говорят, что о закатах и о море. Я не хочу умирать.
Правильно сказал великий: иногда складывается ощущение, будто политики никогда не слышали музыки. В ней есть всё. Она многогранна и уникальна. Она достаёт до глубины наших бездонных душ, светит нам там, где нет солнца и вечный мрак. В этом музыка напоминает тебя. Избитый людьми вопрос: что есть счастье? И мой ответ: твоя улыбка. Можно я тебя обниму? Ты такая тёплая. Ты такая живая.
– А ты помнишь совет Лиса Маленькому Принцу?– спрашиваю я.
– Зорко лишь сердце.
Ты улыбаешься. Я не просто вижу, я чувствую твою улыбку, также хорошо, как и тебя. Наш секрет прост: мы дарим друг другу счастье. Это и есть лучшее, что можно найти.
– Пошли? Нам ещё до дома добираться».
Цвет подошел к другу и стал ждать окончания разговора, достав пачку сигарет, но потом, передумав, убрал ее обратно, пытаясь, насладится видом серого неба.
Николай на прощание сказал в трубку:
– Я целую твой голос.
Как только Зарёв убрал телефон в карман. Цвет начал говорить, смотря куда-то в сторону:
– Я тебе не рассказывал, недавно я сбил женщину. Она выбежала на дорогу, когда я с нашими ребятами из группы ехал к себе, показать наброски нового альбома. Там было темно, переходов нет, ничего. Перебегала со своим мужем-доходягой. Пьяная, беременная, вышло насмерть, а ее шатающегося мужа даже не задело. Я не ожидал того, что это произойдет. Никто такого не ожидает. Меня оправдали, мол, темно, без перехода и прочее… Я видел ее мужа в суде, жалкий человек. Алкоголик, живет на пособие, беднота. Но он страдал, искренне страдал. Называл её «Катюшей», «своей Катюшей». Это был их четвертый ребенок. Пол? Я не знаю или не помню, или не хочу… Но меня оправдали, – он трясущимися руками достал сигарету и закурил, протяжно затягиваясь на глазах у наступающего вечера. – Я сегодня бил того урода с таким наслаждением. Я как будто избивал себя за ту женщину. Он заслужил и получил, и надеюсь, что еще получит. А вот я… Это ведь грех?
Его чуть оттопыренные в стороны уши слегка покраснели на холоде.
– А что говорит сердце?
Цвет бессильно качнул головой:
– Оно плачет.
Николай взял друга за руку. Антон повернул к нему голову.
– Ты уже ничего с ними не можешь сделать. Это ушло. Грехи искупляются любовью и болью. Эти двое всегда идут рука об руку. Ты…
– Твоя рука… – медленно перебил его Цвет. – Она теплая.
Николай опустил глаза вниз, сам не веря в это. Его руки внезапно перестали источать холод.
Антон отпустил его и потрогал свою кисть, улыбнувшись:
– Да ты целитель.
Он смотрел снизу вверх на своего друга и не мог оторваться: до банальности знакомые черты лица Зарёва вмиг стали такими родными, будто он увидел их под другим освещением, будто забытый блеск прошлого вернулся, будто…
Цвет опустил глаза и снова закурил, смотря вперед:
– Помнишь тот момент, когда из динамиков впервые полилась музыка… Наша музыка? После стольких лет разговоров, это случилось.
– Это была наша маленькая победа.
– Нет, это была большая победа. Наша и большая
– А потом ты уехал, пути разошлись. От чего ты бежал в этот город, прихватив с собой легкую сумку с одеждой и зеленый томик Пушкина?
– Наверное, от себя самого, от собственной никчемности. Я не хотел более досаждать людям своим присутствием.
– И кем ты стал, друг мой? – с нежностью в голосе спросил поэт.
– Кем мы стали… – ответил Антон, провожая взглядом выезжающий из автомастерской блестящий порше.
– Их квартиры – продолжение шикарных ресторанов, – перехватил взгляд друга Зарёв.
– И мы стали такими. Я вот живу и что-то несу, став тем самым красивым человеком, которым я завидовал и никогда не любил, презирал. Разве мы всё те же сорвиголовы-творцы, которых восславили тогда в прессе?
– Ты про четыре часа?
– Да. Мы, как будто, что-то выпустили из своих рук за эти годы, хотя, кажется, что наоборот, только прибавили, и деньгах, и в солидности, а тут, – он похлопал свою грудь. – Пусто. Пусто. И не закрывается ничем.
– А вот и мороженое! – вышла из-за угла довольная Маша в черных очках.
– Ты не представляешь, как приятно его есть после сигарет, – улыбнулся Цвет.
