Они пришли несколько минут назад, судя по всему, успели дойти до места столкновения с жандармами. Она старательно бинтовала Гумбольта.
– Хорошо, что я здесь оказалась, у нас тут очереди возникают, а вот как раз тебя бы перевязать как можно быстрее, – Она улыбнулась. – Жить будешь, Гумбольт. Но в больницу надо, обязательно.
Наш тучный друг подмигнул Ей и вяло ответил:
– Не впервой, вырвемся.
Товарищ на них никак не реагировал. Он был погружен в раздумья, попутно кусая ногти на руках.
Она посмотрела на него, а потом спросила у Гумбольта насчёт меня.
– Он был с нами, а потом исчез.
– Понятно… – уголки Её рта медленно опустились. – Блуждает где-нибудь, наверное, он это любит.
Увидев Клыка, мой товарищ сразу же сорвался с места:
– Клык, у нас есть тяжело раненные, их надо отвести в больницу, им здесь не помогут!
– Не можем, все нормальные дороги перекрыты кордонами.
– Гумбольт истекает кровью!
Клык повернулся к нему и покачал головой с равнодушным лицом.
– Сука! – мой товарищ схватил его за пальто. – Гумбольт вот-вот умрет, черт тебя дери! Увези его отсюда!
Клык не шелохнулся. Мой товарищ тяжело дышал и сквозь зубы прошипел:
– Сына мэра на Гумбольта. Делай с ним, что хочешь, он должен быть до сих пор на вилле, но увези Гумбольта.
«Мрачное лицо» подняло палец вверх, прерывая собеседника:
– И ещё ты, наконец, сделаешь то, ради чего я тебя сюда привёл. Перестанешь бегать и сделаешь.
Товарищ сжал губы и кивнул головой, будто признавая поражение.
– То-то же, святоша.
Клык оттолкнул моего товарища и дал добро на погрузку тяжелораненых. Его люди забегали. Двоих он послал за сыном мэра. Потом с широкой страшной ухмылкой поклонился и ушел. Мой товарищ сидел на ящике, закрыв рот рукой. Его несуществующий нимб стал еще более очевиден.
– Всё хорошо? – спросила Она, дотронувшись до его плеча.
Мой товарищ медленно перевёл взгляд на Неё, убрал руку ото рта, резко встал:
– Прощайте.
Он взял Её за руку:
– Потерпи его, он тебя любит. Ему сложно говорить об этом. Но он любит.
Потом подошёл к Гумбольту и положил руку на его колено:
– Всё будет хорошо, дружище. Позор тому, кто дурно об этом подумает.
И вылетел из шатра.
Правительство начало стягивать бронетехнику, и в столице уже прозвенел нужный звоночек – ещё немного, и нарушителей спокойствия можно будет «выпроводить» с площади. Офицеры довольно потирали руки в ожидании этого. У огромных ворот штаба – арки между зданиями, всё было напрасно для мятежников. Люди перестали пытаться прорваться и соорудили невысокие баррикады, из-за которых смотрели на стену серых щитов под сводами ворот. Съев суп, я залез на крышу Фольксвагена и пристально смотрел на то направление, ведь только что с той баррикады спрыгнул человек в знакомом пальто. Он держал в руках незажженный коктейль Молотова и осматривался по сторонам, нервно проводя рукой по растрепанному «ежику» на голове. Это был мой товарищ. Между укреплениями и жандармами валялось много мусора, разбитых бутылок, пара-тройка недвижимых тел, в нескольких местах ярко горели разбитые Молотовы. Он задрал голову вверх и вдохнул свежий ночной воздух, холодный и непокорный, развел в стороны руки, стараясь быть как можно большей мишенью для гнева. Это были последние мгновения спокойствия во вселенной, и он ими наслаждался. Это был самый важный момент его жизни, он это чувствовал и просто не мог этого упустить. Пять, четыре, три… Ему так хотелось, чтобы перед смертью он ещё раз взглянул на звезды.
Мой товарищ опустил руки, посмотрел на полицейские щиты и медленно пошел вперед в одиночку. Его пытались остановить криками из-за баррикады, но он шёл. Спокойно, как будто на прогулке. Его рваные кеды промокли насквозь. Он обернулся и крикнул, не останавливаясь:
– Братцы! Да что же вы стоите?! Вперед!
У ближайшего огня он остановился и поджег «фитиль» Молотова. Грязная тряпка хорошо загорелась. Он поднял бутылку над собой, будто одинокий факел в ночи, манящий усталых путников. Он посмотрел на баррикаду, а потом снова медленно пошел вперед. Его пальто развивалось от порывов северного ветра, а лицо было словно высечено из камня. Через баррикаду перелез юный мальчуган и пошел вслед за тем храбрецом. Ещё несколько человек лихо перепрыгнули через сожженный автомобиль и побежали его догонять.
– Да какого черта!
Люди стали ломать части баррикады, чтобы было удобней выходить. Их поток стал неиссякаем и все они шли за тем одиноким огоньком над головой безумца. Но этот безумец воображал себя Ганнибалом, ведущим свою армию через Альпы. Он продолжал идти и уже видел глаза жандармов, следящих за ним в узкие прорези на щитах. Он обернулся – сотни людей шли за ним. И он засмеялся. Раньше он обличал суть этого мира, теперь же он сам становился этой сутью. Это не могло его не рассмешить.
– Так обратится же все это в прах.
И он бросил бутылку за стену щитов.
А дальше – буря.
Плохо запоминающийся шум из
Криков, воспоминаний, отвращения, страха,
Потерь.
Давили, давили, давили. Они быстро освободили площадь.
Костры погасли. Шёл дождь.
На площади лежало множество тел, которые стонали или уже похолодели.
