– На данный момент? – спросил Зарёв, пытаясь максимально сконцентрироваться на словах седого доктора.
– Это словосочетание сейчас не уместно. Авария была сложной, он не был пристегнут, превысил скорость, мчался в центр и вылетел. Он уже лишился ног и, как мне видится, не будет уже другого момента. Вы пока единственный из родственников, кто доехал, его жена отказалась приезжать. Если хотите, можете к нему пройти. Вам лучше к нему пройти.
– Да, я… иду.
Вид искалеченной человеческой плоти – это один из сильнейших страхов человека. Деформированное, обезображенное, переломанное – ужас сковывает движения. А тут тот, кто когда-то был лучшим другом, родной человек. Шаги даются тяжело, как будто поднимаешься в гору под весом плотницкой доли. Отступать нельзя, потом ведь никогда себе этого не простишь.
Николай сел на стул по левую руку от Антона. Его лицо было изрезано, губы разбиты, кровь проступала сквозь повязки. Эта жуткая обрубленная кукла была его другом. Поэт держал себя в руках.
– А…Антон… Это я, Коля.
Цвет оставался недвижим. Только попискивание аппаратов вселяло надежду на то, что он еще слышит.
– Это я… У меня всё хорошо. У нас у всех… всё хорошо. Мы просто все устали. Но все здесь, рядом, мы все. И я в том числе. Как раньше, помнишь? Все вместе. Знаешь, – он поднял глаза и посмотрел в окно. – Ты… У тебя сегодня трудный и важный день. Время пришло и… Помнишь ту песню, она всем так понравилась, кроме меня. Ты хотел ее послушать снова, но я… Время пришло.
Он посмотрел на друга и тихо запел:
Каждую ночь я повторяю,
Смотря на тёмное небо:
Когда мы умрем, у нас вырастут крылья,
И все сказки оживут наяву…
Ночь заберёт волнение дня,
Звёздное небо откроет врата,
Шум высокой травы под луной
Всколыхнёт воспоминания передо мной.
Рука сожмёт горсть земли,
Остыла она, её не спасти.
Но первый луч солнца согреет её,
А вода остудит, а вода напоит.
В эту летнюю ночь мы почувствуем,
В звездном небе увидим цветы.
В эту летнюю ночь мы забудемся,
Среди зелёной травы останешься ты.
А в голове будет лишь одна мысль,
Лишь горстка слов:
Когда мы умрем, у нас вырастут крылья,
И все сказки оживут наяву…
Но сначала зима должна отступить,
А снег превратиться в воду,
Лишь тогда трава начнёт зеленеть,
И найдём мы очередную заботу.
Их будет больше с течением дней,
Но весна никогда не оставит детей,
Тёплые лучи растопят сердца,
Солнца блик ударит в глаза,
Именно так начнётся весна.
А если сказки сбываются,
То Рай закрыт для меня,
Потому что моя сказка
Не может быть наяву…
До лета дотянем, там будет проще,
И до осени может, останешься ты.
Но все мы идём дорогой, что в роще,
Не видно конца, и начала уж нет.
Вокруг лишь деревья,
Овраги в низинах,
Дорога одна, и выбора нет,
Начнут дорогу двое,
Закончит лишь один,
Выйдя в бескрайнее поле…
Когда мы умрем, у нас вырастут крылья,
И все сказки оживут наяву…
Будешь ли ты плакать, когда наступит мой день?
Сможешь забыть день нашей встречи?
Ты под небом рассветным останешься,
Встретишь новый рассвет этого мира,
И пойдёшь вперед, но остановишься:
Ты что-то забыл, ты кого-то забыл…
Цвет медленно открыл глаза и медленно поднял их на Зарёва. Один из них залит кровью. Он молча смотрел, заключённый в клетку боли. Но его взгляд был осознанный, не умоляющий, не испуганный, а невероятно спокойный и даже… благодарный. Николай положил свою ладонь на его руку и у него покатились слезы. Жалость – это худшее, что мы можем проявить в такой ситуации к близкому. Но нам же так больно. Цвет слабо шевельнул пальцем и медленно моргнул. Зарёв боялся, что он уже не откроет глаза, но они снова распахнулись и остановились. Последнее, что мы видим в своей жизни – это лик Спасителя.
Николай не помнил, как его окружили врачи и медсестры, не помнил, как его под руку вывели из палаты. Только через пол часа, узнав от доктора, что Антон Цвет умер, он как будто бы проснулся, поблагодарил врача и даже поговорил с ним, смутно улавливая суть разговора.
А я каждую ночь я повторял,
Смотря на звездное небо:
Когда мы умрем, у нас вырастут крылья,
И все сказки оживут наяву…
Когда Зарёв вернулся домой, солнце уже встало. К нему сразу же бросилась Лена. Она уже знала, что Антон Цвет умер. Антон умер… В этом городе у утра такие блеклые краски, что даже сложно поверить в то, что это правда.
– Я сейчас, посижу, потом схожу в душ и посплю, – поцеловав возлюбленную в лобик, сказал поэт.
– Чай с бутербродами сделать?
– Давай.
Коля еле переставляя ноги вошел в гостиную и направился к дивану.
– Что не то, что-то не то во всём этом…
Язык заплетался. Поэт остановился в центре комнаты.
– Что…
Он слабо всплеснул руками в воздухе, пошатнулся и с грохотом упал на ковер.
Смерть Цвета.
Легкое дуновение ветерка по утренней росе.
Дом со стенами из паутины:
Паук расставил сети меж травинок.
Жаль, что август сейчас, а не июнь.
Интересно, кто сбежит
От морей, океанов пучин?
Оборачиваешься назад и понимаешь, что эти годы, подобно Эвридике, ушли навсегда.
-–
– Мне хочется жизни…– сказал Гумбольт с пробитым легким.
– Заткнись и береги силы, – сказал мой товарищ, наблюдая за перевязкой.
