К ним подошел низенький мужчина с большой плешью:
– А вы знаете, что у вас тут происходит?
– А вы кто?
– Я фотограф.
– Тогда хорошо, а что происходит-то?
– Эта картина запрещена к демонстрации на территории Российской Федерации, – как робот отчеканил он и показал в сторону гардероба.
Там, опершись на фанерные декорации, стояла картина в тяжелой раме. На ней русская тройка неслась по заснеженной деревенской улице и крестьянин, стоя в санях, размахивал американским флагом. Народ вокруг ликует и машет платками. Зарёв вспомнил, что слышал про это полотно когда-то, но сейчас не знал, откуда взялась эта копия. У него в голове сразу же созрел план, который окончательно убил свойственную ему робость. Азарт поглотил его.
Он медленно повернулся к фотографу и спокойно, с прищуренным взглядом Остапа Бендера, сказал:
– Так значит, будет. Как часть декораций. Что ж, мы не украсим помещение Айвазовским только из-за того, что он нарисовал не море, а голод на суше? Стыдно прятаться от своей истории.
Оппонент хотел что-то сказать, но Николай уверенным шагом отошел от него, взял картину, понес ее на сцену и замер в ожидании окончания очередной песни. Плешивый фотограф поспешил скрыться.
Нет, право, тот вечер был действительно сплошным хаосом. Хорошо упорядоченным хаосом, снятым с первого дубля. Музыканты прочно заняли свои позиции на сцене и пели всё, что хотели. Танцевальные номера врывались на сцену и пытались, с одной стороны, показать то, что планировали, а с другой, попасть в ритм музыкантов. Положение стало комичным, когда часть артистов во главе с Зарёвым стала таскать мебель и декорации прямо во время выступлений, постоянно преобразовывая сценическую реальность. Двигающиеся стены, стулья, стулья, торшеры – сами того не заметив, музыканты и танцоры влились в этот мир, настроившись на его волну. Николай летал в вельветовом пиджаке на сцене, пытаясь слиться с танцорами, и раздавал команды предметам интерьера. На сороковую минуту эта ситуация достигла апогея: инструменты набрали мощности и были готовы взлететь вместе со своими хозяевами в стратосферу, уличные танцоры, балерины, дамы и господа и прочие танцующие образовали один дружный бешеный круг. На сцену вбежал Цвет и всучил Зарёву картину, которую тот так и не вынес на сцену. Друзья переглянулись, и Николай, зажав раму под мышкой, юркнул в самый центр хоровода. Антон стал прыгать перед музыкантами, руками направляя их музыку как можно выше к звездам, ведя Банковскую симфонию хаоса к поистине вагнеровскому завершению. И… резкое движение руками вниз – и тишина. Только танцоры как по команде упали на пол. И вот в самом центре сцены среди тишины и лежащих тел стоял Зарёв с высоко поднятой картиной Айвозовского. Секунда, две, три – снято! Занавес.
Свет снова выключился. И запела скрипка. Николай тяжело сел на пол и прислонился к стене закулисья.
– Это было что-то… – кое-как сказал он.
Тяжело дышавший Цвет, упавший рядом с ним на одно колено, ничего не ответил.
– Надо заканчивать. Устроим бал. Персонажи соберутся, господа писатели прочитают свои отрывки – и белый, как лебедь, танец. Идет?
– Не то слово… – кивнул головой Антон.
Вильгельм играл в темноте около семи-восьми минут. Этого было достаточно, чтобы безымянное объединение собралось с силами и организовалось.
Всё было как в балете: одну сторону заняли мужчины, вторую женщины, в руках бокалы, фужеры, бутафория, и все взгляды устремлены вглубь сцены, где на высоком постаменте, словно на мраморной лестнице особняка, стоял герой. Сначала им был Златоусцев, описавший трагедию жителя города Помпеи сквозь призму его любовных интересов. Следом выступал Мирон, размышляя о своем университете и его доктринах. Зарёв отказался быть снова героем, Даня Берк в своей неподражаемой сухой манере поведал миру о сложности жизни с протезами рук в далеком будущем, что было воспринято из-за общей картины выступлений в комичном свете. Цвет спел “Ave Maria”, в своих глазах закрепляя святость происходящего здесь.
– Ты очень хорошо читаешь, давай, – сказал Маша из-за кулис и сунула Зарёву текст в руки.
И вот уже Николай читает чужую поэму, так ее и назвав: «Чужая поэма, написанная от лица девушки». Когда он дочитал последнюю строчку, то был весь красный от подробностей переживаний женского жития. Он положил текст к картине Айвозовского (смысл этого жеста до сих пор не имеет единой трактовки) и спустился к зрителям. Надо было завершать.
