Под утро в любимом кафе настроение у всех резко поменялось. Сказывалась усталость, накопленная в эти дни, эйфория победителей сошла на нет, и все понимали, что скоро уедет Зарёв, все разойдутся по домам и всё вернется на круги своя. А в кафе продолжала играть музыка, приглушенная рядом толстых стен, она всё же долетала до дальнего зала по извилистому коридору, наполняя собой всё помещение «О, Рама!». Глухой звук – и оттого более пронзительный – весь этот волшебный мир уходил, оставался позади: скоро надо уходить. Там танцевали люди на большом празднике жизни, который проходил в этих стенах каждый день, каждый час, был всегда. Но такие вещи ускользают, их не увидеть за иллюзией того, что путешествие только начинается, что всё впереди: впечатления, люди, аттракционы – всё еще впереди. А потом наступает этот день. И с болью в сердце мы признаем: надежда обманчива, как бы она ни была сильна. А сильна она настолько, что именно надежда, быть может, и есть самая красноречивая метафора жизни. Праздник, который мы обречены покинуть. И ностальгия станет нашим бичом, нашими Казнями Египетскими.
Никому не хотелось говорить в этот предрассветный час. Те, кто оставались, понимали: праздник уже никогда не будет прежним. Над столом висели книжные полки, и взгляд Антона бесцельно скользил по корешкам, не читая названий. Чай остыл в чашках. Маша свернулась клубком на диване, обняв подушку. Но она не спала. Из приоткрытого под потолком окна веяло холодным дыханием города. Закутаться в пальто и уйти в вечную ночь. Времена года сменяются: летят осенние листья, метут метели, ливни прибивают птиц к земле, подобно мученикам, а ночь всё остается. Впереди мелькают знакомые, шатающиеся от усталости фигуры тех, кого наши друзья сегодня прославляли. Но их не догнать, они ушли слишком далеко. Остается одно – пойти следом, присоединяясь к этой обреченной колонне. Номер пять гостиницы «Англетер» остался слишком далеко, ничего не изменить, ничего… Фото в подтяжках и беспокойный сон, будто кричащий младенец замер в своей колыбели.
Подавленный Зарёв в то утро написал несколько строк и попросил их отдать Сирени.
Сорвав асфальт,
Я подарил тебе цветы.
Без запаха, без цвета,
Угрюмые цветы.
Они упали и разбились,
Покрыли серой пеленой
Безоблачные дали
И берега с золой.
Остывшие цветы,
Холодные бутоны,
И лучик солнца мира
Не совладает с пеленой.
Она накроет и закроет
Прекрасные холмы,
И только дождь один заплачет,
Бросая капельки с руки.
И приписка:
До следующей встречи!
Занавес.
No hope, no life, just pain and fear,
No food, no love, no seed.
Childhood's end.
Ночной город упирался верхушками своих домов в наши рваные кеды. В самом начале этой истории я выбросил скрипку с крыши дома. От удара она разбилась на две части и кучу щепок. После этого я достал из внутреннего кармана фотографию: на ней изящная женская рука лежала на краю ванны, плечо и лицо девушки осталось за кадром. Он не увидел этого, сплюнул и сказал:
– Они… боятся нас. Ты чувствуешь это? – сказал он, и огонек на конце дешевой сигареты в его оскаленной улыбке зажегся вновь. – Поэтому они так ожесточились. Все эти разгоны митингов, усиление законодательства, все эти слова на экране – лишь начало их панической болезни. Мы страшнее нацистов, и они знают это. Страх… – он широко раскинул руки, зажав сигарету между большим и указательным пальцем, и глубоко вдохнул воздух, воображая себя спасителем или даже мессией. – Он витает над этим миром. И мы его дети. Почувствуй это. Рожденные в эпоху очередных цепей, мы будем ЖИТЬ. Ведь мы уже обрекли сами себя на вечную свободу.
Но я чувствовал лишь, как сильно сжаты мои зубы, как волна отвращения подступает к горлу, а уши медленно начинают сверлить мой мозг. И виной тому были не эти самонадеянные слова, а музыка, которая играла где-то внизу. Жалкий выкидыш компьютерной программы и вокального класса, то, что сейчас пела девушка в динамике, было слишком абсурдно и прилизанно, чтобы воспринимать это с чем-то другим, кроме чувства полного отвращения. А ведь эту певицу все считали знаменитой. Все, но не мы.
