В тот день в переполненном вагоне метро с мигающими при подъезде к станции лампами около Зарёва стояла девушка и читала Моби Дика, держа увесистую книгу на весу. На ум сразу же пришел чей-то неумелый пересказ: Кит оставит одного в живых, чтобы он рассказал эту историю. Лампы мигнули, и вырванная из мира книги девушка недовольно поморщилась. Оставит одного в живых, чтобы он рассказал эту историю.
Это самые долгие дни,
К ним привыкаешь.
Я, наверное, даже хочу,
Чтобы они не кончались.
Зарёв вышел на Чернышевской. Закутанный шарфом, с непокрытой головой, он пробивался по улице через ветер в сторону Таврического сада. Центр, привычные пятиэтажные дома былых веков стоят одной непрерывной стеной от перекрестка к перекрестку. В конце улицы за зеленой оградой парка виднелся кусочек золотой осени. Поэт не дошёл до него, свернув во двор через желтую потрескавшуюся арку в доме. Быстро миновал маленький двор-колодец, даже не взглянув на черный вход кафе «Кинза», через который сейчас грузили продукты, подошел к подъездной двери со смятым от падения зимой больших сосулек козырьком; постоял немного, приподнял подол серого пальто, и порылся в кармане джинс, пытаясь достать ключи, зацепившиеся за ткань. Наконец открыл дверь и исчез в темной парадной. Там сразу же открыл незапертую первую дверь слева и зашел на свою работу. Сегодня его ждут множество неинтересных статей.
Белый коридор с рисунками на стенах тускло освещался светом из приоткрытого туалета. Большая полоса света рассекала тёмное помещение надвое. Николай не стал включать свет. Неспешно снял ботинки, на ощупь взял с обувной полки свои туфли, переобулся и пошел к закрытой двери в конце коридора. Неожиданно споткнулся о наваленные спортивные сумки около «верандной» двери – она вела в небольшой дворик, с двух сторон заключенный между домами, с остальных – высоким стальным забором без просветов, личный дворик этой рабочей квартиры в десять квадратных заросших мхом метров. Чуть не упав, Зарёв выпрямился и посмотрел на сумки. Откуда они? С одной из стен на него смотрел чернеющий портрет Леннона. Заметив его взгляд, поэт решил не сердиться на сумки и продолжать проповедовать земной мир.
В квадратной комнате в конце коридора было холодно. Окно открыто нараспашку, сквозь решетку ветер задувает в комнату желтые листья, и они, кружась в воздухе, минуя белый подоконник, падают на ковер цвета летнего барса. Белый пластиковый стол, черные складные стулья вокруг него – следы последнего общего сбора накануне выпуска нового номера. Зарев устало посмотрел на плинтус у стены по левую руку. Там лежала толстая связка газет, высотой сантиметров в сорок, – не разошедшиеся остатки позавчерашнего тиража. Их привозят сюда, типографии они не нужны.
Николай поставил свой дипломат на стол, подошел к стеллажу у окна, взял зажигалку с верхней полки, подхватил кипу газет и с угрюмым видом вышел в личный дворик, предварительно ногой отодвинув злополучные сумки. В центре дворика еще оставались мокрые куски потрескавшегося от старости асфальта, и газеты безмолвно легли на них. Поэт поджег дешевую бумагу и без энтузиазма принялся наблюдать, как сгорают его слова и слова еще около десяти человек, оставшись невостребованными. Это повторялось почти каждую неделю. Раньше горели и по три связки за раз, теперь где-то раз в три-четыре недели весь тираж уходил полностью, и в таком случае плинтус у левой стены оставался с газетами, одиноко белеющими на фоне темной стены.
– Ты уже пришел.
Эти слова радостно сказала девушка, стоя в проходе.
Зарёв улыбнулся:
– Как видишь.
Девушка в длинной синей юбке и толстом зеленом свитере встала около него.
– Это сегодня утром привезли.
– Как обычно.
Огонь, смакуя, съедал заголовки, фотографии, пережёвывал мелкий текст, не останавливаясь даже на рекламе. Мелкие искорки взлетали вверх.
Они постояли еще минутку, смотря на это захватывающее зрелище. А потом вернулись в квартиру, обсуждая планы на новый выпуск.
В квадратной комнате кроме пластиковых предметов мебели была также лестница на второй этаж. Там располагались две комнаты, в одной из которых Зарёв оборудовал себе кабинет.
Уточнив расписание с Леной, так звали девушку в юбке, он принялся за работу, проводив ее взглядом. Её длинные волосы почти доставали до пояса. Она была доброй, честной, скромной и одной из немногих людей, которые одним своим появлением заставляли Николая улыбаться. Ему ничем не хотелось расстраивать ее. Они были на одной творческой волне и, возможно, именно её влияние всё оставляло нашего поэта на бесперебойном плаву. А у него желание бросить всё порой было довольно сильным.
Он включил медленно загружающийся ноутбук и посмотрел в окно. Большой двор между желтыми домами, заставленный машинами и заросший высокими пожелтевшими деревьями, совсем не двигался.
Сколько лет пройдёт,
А птицы будут петь
Осеннею порой о минувших днях.
За спиной Николая на стене висела картина Айвазовского в тяжелой раме.
