Только найдя работу по душе, понимаешь, как на самом деле мало времени. Начал писать статью, которая вопреки ожиданиям оказалась крайне интересной, и не замечаешь, как время подошло к обеду. А написано всего две страницы в обычном текстовом редакторе. Куда ушло время?
Один раз его отвлекали: зашел Ёжик, чтобы узнать подробней о бизнесмене-меценате, у которого сегодня должен был брать интервью. Ярослав Ёж (в сокращении Я. Ёж) учился на втором курсе литературного института, приехав в этот город из Прибалтики. Год назад его привела к Зарёву Маша Кравец, выяснилось, что на тот момент с Ёжиком они переписывались больше семи лет и считали друг друга хорошими друзьями. Молодой парень со слишком милым для его короткой стрижки лицом оказался не менее активным, чем затейница-Маша, и на уровне интуиции знал подход практически к любому человеку. Николай понял: лучшего журналиста им не отыскать.
Обсудив и личность бизнесмена, явно промышляющего в лихие годы бандитизмом, и заготовленные вопросы, малыш Ёжик с неугасаемым позитивом отправился на рабочую встречу. Малышом его звали за милое лицо и невысокий рост, между нами говоря, он бы мог посостязаться за роль какого-нибудь хоббита.
Пожевав салат в «Кинзе» и съев второе, поэт, засунув руки в карманы, вернулся на рабочее место. В четыре часа дня его снова потревожили: на пороге стоял не самый приятный на данный момент человек в его жизни.
Он стоял в коричневой кожаной куртке с белой меховой подкладкой, жевал жвачку, нехотя снял солнцезащитные очки, попутно поправив свои длинные волосы, спадающие на плечи.
– Здравствуйте, гражданин поэт.
Серые глаза Зарёва из-за тусклого дневного света в помещении казались черными.
– Проходи, Антон, – голосом милостивого батюшки, принимающего блудного сына, сказал он. – С чем пришёл ко мне?
– Только вот давай без всей этой снисходительности, – Цвет вытянул перед собой руки, показывая знак «стоп». Блеснули дешевые кольца на пальцах.
Николай молча продолжал смотреть не него. Гость опустил руки, дернул левым уголком рта, на секунду исказив своё лицо отвратительной ухмылкой, и сел на стул у стены.
– Я видел рисунки в коридоре, значит, всё-таки расписали стены, как ты хотел, да?
– Да.
– А хотел меня позвать на это, если я правильно помню.
Поэт ничего не ответил.
– Как поживаешь сам? Как газета твоя называется?
– Да лучше и не знать как, – Зарёв знал, что Антон прекрасно знал, как она называется.
– Ясно, – вздохнул Цвет. – Понимаешь, я тут разговаривал с Цукерманом, нашим менеджером.
– Я помню Ювелира.
– Ну, так мы поговорили и… Возвращайся к нам. Зажжем с тобой снова, группу поднимем, а то без тебя уже не то, как-то и гитара не звучит, и динамики паршивят, – усмехнулся он.
– Что, совсем плохо дела пошли? – стараясь не язвить, спросил Николай.
Антон качнул головой, что-то хотел сказать, но резко переменился в лице:
– А ты всё пытаешься добиться признания через свои газетки?
– Знаешь, что такое настоящее признание?
– Ну-ну.
– Я вижу уход очередного талантливого поколения писателей как… прощание на вокзале. Когда поезд с ними отходит от станции, на перроне столпится весь город. Люди кричат и машут им вслед, кидают шляпы, трясут зачитанными до дыр любимыми книгами, их слова, сошедшие со строк, смешиваются в общий гвалт, из которого рождается история, легенда и сама жизнь. Ведь каждый из присутствующих был благодарен им. И в глубине души они понимают: этот долг им никогда не выплатить до конца. Но они сделают всё, что смогут. Вот это настоящее признание. И порой для него понадобится полвека после смерти творца.
– Как же всё не меняется, ты до сих пор витаешь в своих метафорах.
– В прошлый раз ты меня пытался надуть и подставить. Я не хочу повторения.
Цвет сжал кулаки:
– Постойте… Кое-кто мог не вести себя как упертый осёл и соглашаться с другими членами группы, а не звездиться.
– Мои идеи работали, а твои загнали вас обратно из концертных залов в маленькие закусочные.
– Слушай, хватит ругаться. Я извинился. В письме и пьяный, но извинился.
Лицо Зарёва вытянулось в саркастической гримасе:
– У тебя в одном слове «привет» было две ошибки, а словосочетание «топор войны» каким-то образом вместило в себя в два раза больше букв, чем должно было.
– Я был пьян и несчастен!
– Нет. Я не соглашусь. Нас в тот раз твоя зависть погубила, погубит и в этот раз. Нечего надевать венцы кому попало, если это всё только ради шоу.
Цвет усиленно пережевывал жвачку, смотря в пол. Потом он повернулся к Николаю и с оскалом спросил:
– Давно видел Сирень?
Это было уже слишком.
– Пошёл вон, – сжав столешницу пальцами, сказал Зарёв.
Цвет неспешно надел очки, встал, поклонился и ушел, бросив «Чао!» через плечо, громко топая по лестнице.
Зарёв к тому моменту не видел Сирень уже четыре года и это обстоятельство крайне его расстраивало. Даже больше, чем вся эта история с группой. Сейчас он был зол, и кипучая энергия переполняла его.
Немного побродя по комнате, взгляд Николая упал на картину. То, что надо.
– Наши левые часы всё начали, так пусть и разобьются вместе с этой картиной, – с азартом маньяка произнес он.
