Зарёву понравилась эта квартира. Она располагала к размышлениям, давала творческий импульс, хотя и была на первый взгляд скудной и имела всего один приличный стеллаж с книгами. Но что-то в этом было. Возвращаясь ночью в свою постель, Николай нёс под мышкой несколько исписанных листов с новым материалом, чтобы положить их на прикроватную тумбочку; он вспомнил, как в юношестве читал книги, чтобы люди не приставали к нему, а потом стал писать. Интересно, что это было? Ему действительно захотелось что-то написать, или его беспокойное бессознательное засунуло его в ванну подальше от всех? Но в тот вечер для окружающих не было особой разницы: все в этом городе такие – если не пишет, то значит, рисует или поет, творческим процессом не удивить. Обитель искусств и всех несчастий, связанных с ними.
Но тогда Николай был ещё в ванной, смотрел на газовый нагреватель и писал, прикрепив листок на вездесущий синий планшет. Нагреватель приятно сопел, а «жизнь» продолжалась: его «попутчик» по ванне освободил стиральную машину и отправился на кухню ставить чайник. В коридоре всё время кто-то ходил, звуки сдержанного праздника доносились из комнат. Была ли это жизнь? Сложный вопрос. Это было сродни сцене из фильма, которую перематывают снова и снова, чтобы насладиться всеми её деталями. И здесь было то же самое: это царство белого кафеля, стен, потолка, эмали, предметов и блестящего крана будто создавало капсулу, которая надежно защищала своего пассажира от хода времени; и он пользовался каждым безвременным моментом: его синяя ручка не знала покоя. Именно поэтому гостя квартиры, сидевшего на машинке, нельзя было назвать никак иначе, он был самым настоящим попутчиком в этом неожиданном путешествии. Главное – не открывать воду, а то чувство чудесной защиты моментально исчезнет, а вся одежда станет мокрой и неуютной. Конечная.
А так вспоминалось многое. Забытый легкий холод поутру с качающимися соснами над головой. Иголки тихо потрескивают на каждом шагу под кроссовками. Все сонные, и немного подрагивают без кофт. Не терпится побежать по стадиону, чтобы согреться, но боль тренировок прошлых дней даёт о себе знать – ноги еле волочатся, а если ускоришься, то точно развалятся, как рассохшаяся древесина под тяжестью груза. Солнце только встало и еще прячется за деревьями. Сегодня ясный день. Что он принесет? Тренер издалека подгоняет криками: он уже на стадионе, большая часть команды заканчивает первый круг. Отстающие ускоряются и через минуту уже бегут по кольцевой дороге вместе со всеми, с каждым шагом пробуждая закоченевшее от сна и нагрузок тело. На втором круге по всему лагерю включается музыка. Отряды просыпаются и идут на зарядку, смотря на чудных спортсменов на стадионе, которые уже успели где-то вспотеть.
Или вспоминались долгие поездки в поездах, особенно когда откинешь голову назад и сделаешь несколько глубоких вздохов. Зимние поезда… Обледеневшие стекла, весь путь закрытые шторой – куском чего-то вроде кожи, не пропускающим света. Закрытая коробка, вечная ночь под тусклой лампой. Или южная жара и кондиционер, которого нет. А за окном один черный пепел – степь сгорела. Только у самых путей вьются огоньки пламени, а всё остальное до горизонта – выжженная земля. И до вечера еще далеко.
Желтоватая эмаль напоминала борта пароходов, курсирующих по родной реке Николая. Разное было, и шторма на водохранилищах, и ясные ночи с широкими лунными дорожками. Великим рекам – великие красоты. И столько мыслей в ночной мгле… Берег беспробудно спит, убаюканный темнотой, решивший всё забыть. И через эту беспросветную мглу двух берегов пробивается трехпалубный корабль с неспящей командой и подходящим для этого случая названием: «Юрий Никулин». Уж если резать тьму, то только правдой. Наверное, этот корабль уже пустили на металлолом.
Зарёв перестал писать. Он чувствовал ночной ветер с реки, видел развивающийся флаг в свете тусклого прожектора и белую пену от винтов на черной беспокойной воде. Сколько мыслей и мечтаний прошли сквозь него в подобные ночи? Сколько он испил из чаши одиночества под такими лунами? Скольких он забыл, чтобы не терзаться сомнениями и болью?
Это всё унесет ветер,
Унесет и позабудешь.
Под беспечным солнцем
Днем придет успокоение.
Машина времени медленно сбавила ход. Николай лежал в ванной в одежде посреди ночи. В квартире еще никто не спал. Нужно было возвращаться к друзьям. Пора к людям. И, переборов желание заскочить в какое-то из времен, он вылез и пошёл, держа в руках планшет с исписанными листами. Шёл по темному коридору к комнате, где устроили киносеанс, и не мог отделаться от ощущения, что в ванной до сих пор шумит вода, кричат припозднившиеся чайки и пена накрывает кафельные берега…
На вторую рюмку Зарёв всё же улыбнулся. А Златоусцев, наоборот, перестал это делать. Назревала беседа без масок, и оба участника, истощенные своими проблемами, жаждали ее.
