– Ох… Ну как тут отказать? Был июль. Я и мама решили съездить в Питер. И смогли это осуществить. Мы летели на самолёте. Помню, как мы начали снижаться. Самолёт вынырнул из облаков, и я увидел прекрасное зрелище. Небо над городом было чистым, и солнце озаряло весь город, которой лежал как на ладони. Я видел весь Питер! Огромные каналы и проспекты, кварталы до горизонта. А солнце оживляло это всё. Дома пестрели, купола сверкали, малюсенькие машины юркали между зданиями, город казался чист и опрятен. Просто представь себе это. Огромный город, раскинувшийся во все четыре стороны, – он притормозил и повёл рукой, показывая воображаемый простор, – ты видишь всё, ты видишь всех. – Так меня встретил Питер в тот раз. Какой простор!
Он посмотрел на слушательницу. Маша неотрывно следила за ним и внимательно слушала, пытаясь уловить что-то особенное, что-то новое.
– Теперь я тебя узнаю, – она прижалась к его плечу. – Как говорил Коля: «Город-мечта, надежда, творчество».
– Вот-вот, в этом-то и дело.
– А что? – беззаботно спросила она.
– Да всё к чертям летит.
Цвет был серьезен.
Маша отпрянула от него:
– Что такое?
– Сейчас в машину сядем и расскажу.
– Ладно…
Дойдя до проспекта, они подошли к зеленой машине Антона. Он открыл багажник и положил туда чемодан.
– Постой, а что на другой стороне улицы?
Он посмотрел туда. Прямо напротив них находился парк, окруженный каменным забором с решетками. Забор был очень старым. Вся облицовка рассыпалась, барельефы развалились, прутья погнулись. Парк тоже был не молодой. Деревья выросли огромными. Даже в свете фонаря не было видно их верхушек.
– Этот же вопрос я задавал себе, когда здесь жил. Видимо, какая-то закрытая парковая зона. Не знаю.
– А может, там где-то есть старинный особняк какого-нибудь придворного аристократа? – мечтательно промурлыкала она.
– Может и есть. Мне-то он что сейчас?
Этой фразой он окончательно добил хорошее настроение Маши. Она обиженно село в машину, а он будто этого и не заметил.
– Куда едем? – устало спросил он.
Сжав губки, Кравец произнесла адрес на юге города.
Загородный проспект даже в столь поздний час был оживлённым. Вот маленькая Витебская площадь перед вокзалом. Пара скамеечек и деревьев. Ничего необычного. Через несколько минут справа появилась зеленая поляна с неработающим фонтаном. У самого тротуара стоял памятник Грибоедову, освещенный мощными прожекторами. Остальная часть поля терялась в тумане. Следом проехали Пять углов, храм на вечной реставрации, потом резко свернули на юг, Лиговский… И всё молчали.
Цвет думал о своём, Кравец обижалась. Они так и не заметили, что дождь закончился.
Когда они доехали, Антон вынул чемодан и дал его Маше.
– Поднимешься?
– Нет, спасибо.
Она хотела попрощаться, но материнская забота взяла верх над девичьей вздорностью:
– Что-то с Колей?
Цвет недовольно закивал головой:
– Да… Сегодня виделся с ним. Зазывал обратно.
– Отказался?
– Прогнал. Но я сам нарвался.
– И как он выглядит?
– Мрачнее тучи. Тяжело ему. Ладно, ни к чему тебе это. Бывай.
Он поднял руку в знак прощания.
– Спасибо, Антон, что помог с переездом, – робко сказала Маша.
– Да не за что, – бросил Антон, садясь в машину.
Он хотел поскорее уехать домой и выпить.
А жизнь словно нуарный детектив, особенно во время одинокой прогулки в плаще с длинными полами поздним осенним вечером. И по всем канонам жанра вокруг героя много красивых женщин, и каждая о чём-то сожалеет и умалчивает. Кто-то из них даже готов прибить героя за прошлые неурядицы. Но этот день закончился, что толку думать о женщинах, нуаре, работе. Ночь как приятный водоворот, в который ложишься и спокойно отдаёшься течению, которое с каждым кругом всё больше отдаляет тебя от обыденной жизни. А ты только и рад этому. К чему ворошить прошлое? К чему быстро идти, куда торопиться, вот же – ночь, ночь на дворе! Что может быть еще в наших жизнях беззаботнее? Вот так оно и происходит: возвращаешься домой после фильма в кино, идешь по проспекту, обычный проспект – только что отмылись от советских декораций; тёмно-жёлтые фонари светят где-то вверху, деревья перешептываются, сбрасывая первые листья. Через их кроны на другой стороне улицы просвечивают буквы: «Комильфо», а за ними – тьма. Считаешь это за еще одну шутку судьбы. Ведь комедия и драма всегда идут рука об руку. Или гонишь по широким артериям города, сжимая руль до побелевших костяшек – разницы нет никакой.
Ночью труднее всего.
На следующий день в редакцию Зарёва ворвалась Кравец. После вчерашних событий это было неизбежно. За эти годы Николай стал ее ближайшим другом, который всегда поддерживал ее, верил и подставлял крепкое плечо. Хоть в последние месяцы, будучи в поездке за успехом в столице, она мало вспоминала о нем, но каждый раз он возникал в ее голове как светлый образ доброго, возвышенного и печального. И возникал именно тогда, когда она уставала, роняла всё из рук и бессильно плакала, понимая, что вся эта поездка одна большая ошибка. Но она твердо знала: в этом мире всегда был человек, который ее примет и поймет.
