Вернувшись в похожее на морг лобби на исполнительном этаже, я сел в жесткое кресло, ожидая, пока меня пригласят в зал переговоров. Интерьер здесь состоял из стальных стеллажей возле стен, оформленных одноцветными предметами искусства, и безжизненной личности в лице Алисии, которая сидела за своим столом в трех метрах от меня. Мои ладони разгорячились, челюсти крепко сжимались, а по венам мчалась неутомимая энергия.
Когда Трент провел меня в лобби, я отдал ему последнюю из моих папок. Документы, в которых содержалась вся мерзкая информация против его жены — Николы — так же, как и против Далтона и Кейтлин Бэскел. Выхватив их у меня, он приказал мне подождать, как проклятой собаке, и зашагал в зал переговоров.
Меня еще больше взбесило то, что несколько мгновений спустя ко мне приставили няньку. Дюжий мужик с кобурой на бедре, со скрещенными руками на груди, в черном костюме — он удерживал меня у стены лифта. На протяжении двадцати минут его поза а-ля «грубый парень» и проницательные глаза говорили:
Какая, нахер, разница? Я сказал, что не уйду без должности генерального директора, и если совет директоров желал обсудить это за закрытой дверью, так тому и быть. В итоге, они предложат ее мне.
Прямо сейчас они пролистывали каждый свою личную папку, выискивая краткое, но детализированное изложение их криминальной истории. Скупка акций, отмывание денег, торговля внутренней информацией, взяточничество в сфере коммерции, хищение денег, домогательства… убийства. Это снова вернуло мои мысли назад, к Кэси Бэскел и Колину Андерсону. Как далеко от яблони упали эти яблоки?
Их причастность к криминалу пока основывается лишь на моих теориях, а их деятельность скрыта за стенами «Тренчент». У меня не было портфолио на них, потому что мне не удалось накопать на них ничего, кроме парочки подозрительных денежных переводов. Были ли они простыми решками? Или следующим поколением продажности «Тренчент»? Или их держали в неведении? Мне хотелось думать, что они были невиновными, основываясь на отсутствии доказательств, но я не доверял сыщику во мне. Большинство из дерьма на их родителей мне передала мать, и я знал, что это была лишь крупица из списка их преступлений. Сколько еще я упускал?
Воспоминание накрыло моё тело, как наводнение — ее губы на моем члене, ее киска, сжимающаяся вокруг моих пальцев, ее дерзкие ответы, ее команда, когда она потребовала РЧИД ридер. Я не мог решить, что было горячее — когда она таяла в моих руках, или когда преследовала меня, железно схватив за яйца.
Пульс ускорился, и в паху появилось давление. Девять месяцев подготовки и наблюдений за мисс Дукатти издалека привели к лавине из желания и опустошения. Горячее, безрассудное соблазнение с привкусом сожаления.
Сожаления о возможности не закончить то, что мы начали.
Сожаления о том, что придется обмануть ее так же, как она обманула меня. Сожаление о том, что она была замужем.
Порыв голода испарился, и на его месте сию же секунду появилась злость. Ее киска была настолько общей, что они «связали» ее ноги контрактом? Почему? Что заставило ее изменить? Генетика? Какова мать, такова и дочь? Тошнота перевернула мой желудок, и во рту появился кислый привкус. Гребаный контакт уже был недействительным.
Кэси, мать ее, изменила своему мужу со мной.
Придется забыть. Она изменила с Неуловимым.
Я пялился на Алисию, пока она не оторвала свой взгляд от моих губ и не подняла его на мои глаза.
— Где сегодня Кэси Бэскел?
Ее любопытный взгляд прошелся по моему лицу, спустился к груди, и она отвернулась. Слишком любопытная, как по мне. Ей, несомненно, было интересно, что происходило. Скоро она это выяснит.
Она принялась стучать пальцами по клавиатуре.
— На внеофисной встрече до полудня. Вы хотели оставить ей сообщение?
О, у меня было для нее сообщение.
В моем желудке плескалась кислота и возбуждение. Я покачал головой.
— Никаких сообщений.
Блядь, может, я не был справедлив. Измена — это одно, но эта горечь было чем-то новым. Я долго судил Кэси Бэскел за преступления ее родителей.
