— Чего уставился-то, а? — сердито спросила она. — Опять за свои штучки взялся, поганец старый? Чуть в могилу меня не отправил, идиотина несчастная! — Фёдоровна захрустела упаковкой валидола и демонстративно отправила в рот ещё одну таблетку. Саныч внезапно заулыбался, совершенно беззлобно и как-то по-глупому, словно действительно был изрядно пьяненький. Потом он облизал пересохшие губы и заговорил какими-то загадками.
— Прости меня, Фёдоровна, — хрипло прокаркал он и снова облизал губы. — Я старый брехун, типуна мне на язык. Ты не поверила? Ну и правильно — то всё брехня. То я со злобы словами накидал. Старый дурак!
— О чём это ты? — удивлённо спросила женщина. Разве он вообще говорил что-то? Наоборот, он сидел и молчал, не реагируя на её оклики. Именно поэтому она занервничала и, заторопившись к нему, споткнулась об этот проклятый табурет и упала так, что потеряла на несколько минут сознание. Но тут она вспомнила солнечный лучик, разбудивший её, и поняла, что должно быть, прошло не несколько минут, а гораздо больше времени. Да и не спотыкалась она об табурет. Нет, она просто упала на него. Теперь она вспомнила как, уже падая, подумала, что непременно расшибётся об него. А падала она, потому, что ей стало плохо… ей стало плохо от того, что рассказал ей Саныч о Серёже, о Кирилле и об остальных хлопцах. Он говорил, что… Ох! Нет! Не может этого быть!
Фёдоровна почувствовала, как сердце её сначала замерло в груди, а потом снова забилось, но с таким надрывом, что каждый его удар казался последним. Под лопатку вонзилась раскалённая добела игла, и женщина почувствовала, что вот-вот снова потеряет сознание. Она заставила себя выпрямиться на табурете и, не обращая внимания на то, что каждый вдох отдавался острой болью в груди, задышала глубоко и ровно. Вскоре сердце успокоилось, дышать стало легче. Фёдоровна осознала, что слышит испуганный голос Саныча, который звал её по имени, спрашивал, что с ней.
— Фёдоровна, шо с тобой? Погано? Фёдоровна! слышишь, Фёдоровна?
— Помолчи, — слабым голосом ответила она. Голова раскалывалась от боли, и даже думать было больно, но она спросила. — Это всё правда?
— Типуна тебе на язык! — закричал Саныч. — Нет, я всё придумал!
— Значит правда, — из глаз женщины ручьём полились слёзы. — Господи, какой ужас. Бедная девочка. Бедная малышка! Как же они могли? — и она разрыдалась.
— Забудь про всё, Фёдоровна, — устало сказал Саныч. — Забудь, потому что ничего тут уже не сделаешь. Лучше молись Богу, шоб они Ирочку не схватили, а с ней и других женщин.
— Так вот куда они поехали? — воскликнула Фёдоровна. До этого момента она как-то не увязывала воедино раннюю поездку всех парней да ещё вместе с девкой и рассказ Саныча. Теперь всё стало на свои места, и её охватил ужас. — Господь не допустит этого! — не очень уверенно сказала она и тут же подумала, что раз Господь допустил такое раньше, то почему бы ему опять не закрыть на это глаза. Да и как вообще можно надеяться на Господа, после этого ужасного красного мора? Может быть, Бога тоже сразили красные споры? А на его месте теперь сидит тот, другой, кому красное к лицу?
— Да, и я так думаю, — отозвался Саныч со своего места, и в его голосе чувствовалось такое убеждение, что Фёдоровна невольно вскинула на него заплаканные глаза.
Сейчас он показался ей вовсе не пьяным, а просто неимоверно усталым и больным стариком. Не только она уже в летах, не только у неё старое и изношенное сердце. Кряхтя, женщина встала, и, волоча табурет за собой, медленно перебралась поближе к Санычу. У неё оставались ещё две таблетки валидола, и она заставила его взять их под язык.
Некоторое время они молчали. Возможно молились. А может быть просто отдыхали. Потом Фёдоровна стала расспрашивать его о прошлом, откуда родом и как жил до Пыления. Сначала неохотно и односложно, а потом, словно забывшись, Саныч поведал ей про свою жизнь.
Сейчас ему было шестьдесят шесть. Родился и вырос он в Глееватке, что за сорок километров от города. Его детство было счастливым, пока отец не подхватил туберкулёз костей и не умер от него через два года. Тогда всё пошло прахом. Два старших брата не хотели гнуть спины за копейки, обрабатывая землю, и подались в город. Там сельским парням без образования был только один путь — в шахту. Вскоре среднего — Митьку — насмерть зашибла крепёжная балка при обвале, а старший — Иван — попал в плохую компанию и закончил свои дни на «дурке» от белой горячки. Саша с мамой остались одни, но семейные беды на этом не кончились. Когда он учился в восьмом классе, мама заболела рассеянным склерозом и получила нерабочую группу по инвалидности. Ей пришлось уволиться с должности доярки и жить на крошечную пенсию, которой на них двоих катастрофически не хватало. На следующий год у неё отказали ноги и на Сашу легли все заботы о матери и по ведению хозяйства.
