Несмотря на прогнозы врачей, она прожила полностью парализованная ещё долгие шестнадцать лет, отобрав у сына надежду на дальнейшее образование и лучшую судьбу. Похоронив мать, он побоялся повесить новое ярмо на свою шею и промыкался холостым до самой старости.
Оставшись после Пыления единственным выжившим в родном селе, поневоле он стал задумываться, почему столько достойных людей умерло, а он по-прежнему жив. Может быть то, ради чего Господь держит его на земле, ещё не свершилось? А может быть он так и умрёт бесполезным жалким червём, способным только пресмыкаться по земле и оставлять после себя кучки перегноя? Теперь Саныч задал этот вопрос Фёдоровне, но она лишь пожала плечами. Саныч помолчал, а потом продолжил свой рассказ.
Будучи одиноким, он не испытал того потрясения от одновременной утраты всех своих близких, которое довелось пережить большинству других выживших. Когда пыльца осела, он стал бродить от хаты к хате, от села к селу, и везде находил только покрытые Грибницей трупы людей и животных. Лето началось с засухи, и оставшиеся без полива сады и огороды очень быстро погибли. Санычу приходилось довольствоваться однообразным меню из каш и консервированных овощей, которые он находил на кухонных полках и в погребах своих односельчан. На четвертые сутки после окончания пыления Саныч решил идти в город, где он надеялся найти не только еду, но компанию.
Выйдя ещё затемно, часам к трём дня он отмахал сорок километров и вошёл в черту города. У него не было чёткого плана действий и, принявшись бесцельно бродить по улицам, он вскоре совершенно заблудился и стал поддаваться панике. И было от чего!
В его селе мертвецы не валялись, где попало, словно заснувшие на солнышке бомжи. Многих своих друзей и соседей он лично похоронил на сельском кладбище. Здесь же, в железобетонных коробках многоэтажек, лежали тысячи неубранных трупов. В каждом дворе, под каждым деревом были могилы, некоторые из которых остались не закопанными, как будто люди рыли их для себя сами, а потом валились в них замертво. Весь город превратился в кладбище, а дома в склепы. Стояла жуткая мёртвая тишина, которая вместе с одуряющей жарой, так давили на психику, что вскоре Саныч окончательно потерял над собой контроль и принялся метаться в поисках выхода из железобетонного лабиринта спальных районов. И вот, когда в просвете между домами уже виднелась широкая магистраль проезжей части и пестрели яркие вывески магазинов по красной линии, где-то позади него, во дворах, раздался звук. Звук подействовал на него, как свет автомобильных фар действует на зайца ночью на дороге — он оцепенел.
Звук повторялся снова и снова с настойчивостью капающей воды. И внезапно Саныч понял, что появление звука в этот безветренный день может означать только одно: здесь есть кто-то живой. И тогда он развернулся и побежал обратно, в глубину мёртвого лабиринта, из которого только что так стремился вырваться.
Бетонные стены отражали звук во всех направлениях, и эхо от него металось от одного дома к другому, кружась вокруг Саныча, словно неуловимая завируха. Теперь мужчину мучила другая мысль: если звук прекратится, то он никогда не найдёт его источник в этом проклятом лабиринте. Саныч бегал между домами, обливаясь потом и чувствуя, что его сейчас хватит удар. И в тот момент, когда он уже готов был сдаться, перед ним открылась просторная детская площадка, на которой словно маятник от часов, раскачивались ужасно ржавые и ужасно скрипучие железные качели. На их деревянном сидении во весь рост стояла щуплая детская фигурка и заставляла качели взлетать всё выше и выше, выше и выше, чтобы те сделали «полное солнце», если говорить языком маленького народца.
Единственная мысль, пришедшая Санычу в голову на тот момент, была о том, что ребёнок ещё слишком мал для таких упражнений и может сорваться. И стоило ему только подумать об этом, как именно это и случилось.
Качели сделали полный оборот, и когда сидение на миг зависло в самой высокой точке над несущей осью, мальчик сорвался и плашмя грохнулся на землю. По инерции качели совершили ещё один полный оборот, и тяжёлое деревянное сидение пронеслось совсем близко над распростёртым в пыли телом.
Саныч понял, что если ребёнок остался жив и вздумает приподняться, то седушка, заключённая в металлическую раму, размозжит ему голову. Эта мысль заставила его броситься вперёд и на лету остановить снова несущееся вверх качели. Он растянул какие-то мышцы в спине и ушиб правое запястье, но в тот момент это не имело значения. С колотящимся сердцем он склонился над ребёнком и принялся осторожно ощупывать его руками в поисках переломов. Их не было. По крайней мере, Санычу так показалось.
