О случившейся катастрофе и её масштабах в Киеве, Москве, Минске, Смоленске и Брянске люди узнали из передач тщательно заглушаемого зарубежного радио. Сообщение шведов, подтвержденное американцами, проанализировавшими данные своих разведспутников, потрясли мир. Только советское Правительство продолжало неуклюже «темнить». Устами партийно- правительственных чиновников и «ученых» доселе невиданная катастрофа, трагедия сотен тысяч людей изображалась небольшой аварией, ничего общего не имеющей с ядерным взрывом. Правительство отказывалось от помощи зарубежных специалистов и собственного дисидента-ядерщика — опального академика Сахарова с упорством маньяка, считающего катастрофу мирового масштаба своим внутренним делом. Тем временем радиоактивная пыль с атмосферными осадками посыпала головы ничего не ведающих людей на громадных территориях Украины, Белоруссии и России. Зарубежные службы отслеживали выпадение радиоактивных осадков в Румынии и Польше, в Германии и Голландии. Вера в собственную информацию в стране была подорвана. Моментально в Киеве были раскуплены все книги и брошюры на темы ядерной энергетики. Андрей Петрович посетил Киев в то памятное лето. Его коллеги, далёкие от техники, со знанием дела приводили ему расчёты уровней радиации и не хуже специалистов оперировали кюри, радами и миллирентгенами. Город поразил его чистотой пустых умытых улиц, обилием рынков, где пригородные бабы пытались сбыть за бесценок отборную клубнику и малину, и почти полным отсутствием детей. В московском госпитале в жутких муках умирали пораженные радиацией пожарные. А сколько безымянных военных, милиционеров, водителей автобусов, шахтёров, команд речных судов, просто обывателей, жителей окрестных городов и сёл умирают и будут умирать ещё? Бог его знает. Кто за это ответит? Покончил с собой академик Легасов. Он рецензировал проект. А что же те, кто, как оказалось, плохо строил, эксплуатировал спустя рукава? И, наконец, совсем не здравоохранительная, а сугубо партийно-политическая, больше, идеологическая позиция минздравов Украины и Союза? А что же те его коллеги, которые «пели» бодрые песни о геролях Чернобыля на манер афганских соловьёв? Его, Андрея Петровича, тоже просили написать. Хотели опереться на его известное имя. Но он уже учуял надвигающиеся перемены и дипломатично «ушел» от поручения, побывав в Киеве и в Зоне.
Кратковременная экскурсия в Зону произвела на Андрея Петровича небывалое впечатление. Опустевший стотысячный соцгород, украшенный, как и положено соцгороду, гигантскими агитсооружениями стоимостью в хороший жилой дом каждое, призывающими строить коммунизм, восхищаться умом, честью и совестью нашей советской эпохи, гордиться своим предприятием, ставящим на службу человеку мирный атом, напомнил Андрею Петровичу покинутые древние города в джунглях Юго-Восточной Азии и Центральной Америки. Брошенное в спешке эвакуации имущество, разбитые стёкла окон нижних этажей — следы мародёров. Растрепанное ветром в лоскуты бельё на балконах, серый асфальт неезженых улиц, покрывшийся сетью трещин-морщин, сквозь которые пробивалась трава, рослые хвощи, поощрённые радиацией, на нескошенных газонах, давили на психику своей апокалиптичностью, вызывали чувство постоянной тревоги, отзывавшееся адским холодом в низу живота. Андрей Петрович как ни пытался, не мог унять мелкую дрожь. Его трясло ещё сутки. Его преследовало чувство подавленности, усиленное бодрыми героическими репортажами с места событий. Он знал, что в клиниках, корчились в предсмертных муках, пораженные радиацией пожарные и спасатели, водители и судовые механики, военные вертолётчики и рядовые дозиметристы. Как на фотографической пластинке, проявилась вся иррациональность идеологического монстра, которому он, Андрей Петрович, небескорыстно служил верой и правдой всю жизнь, старательно обходя ухабы и рытвины, и всегда находя для себя приемлемое оправдание. Кажется тогда впервые он почувствовал, что у него в груди есть сердце, сжавшееся в спазме острой боли и тоски. Он впервые реально ощутил бездарность, циничность и беспощадность, прежде всего к своему народу, тех, кто стоял во главе этого громадного госудаврства, реальность того страшного откровения об апокалипсисе.
Серое утро незаметно перешло в белый зимний день. Высокие облака сливались со свежим, выпавшим накануне снегом, и штрихи голых ветвей чернолесья подчеркивали матовую белизну облаков и снега. Кажущиеся невесомыми шапки пушистого, ещё неспрессованного солнцем и ветром снега, укрывали макушки и плечи густых конических крон сосен и редких елей. Прозрачный холодный воздух, настоянный на хвое, приятно щекотал ноздри и румянил щеки.
