— Во, во. Только ты им не только глаза обещала выцарапать. Ты же не в отряде. Где все свои. Будь трижды осторожна. Кстати, вчера бумагу прислали. Полная реабилитация Илье Григорьевичу. Миш, съезди, забери деда Дорошенко. Я отыскал его. В Карелии, за Петрозаводском. У тебя когда каникулы?
— На следующей неделе. Сразу и съезжу. У нас будет жить. Мы уже давно с Манюней решили.
— Хорошо. Билеты я тебе пришлю на двоих. Вот тебе десять тысяч. Оденешь, обуешь деда. Ну, там, то да сё. Это под самым Петрозаводском. Только как же вы втроем будете жить в одной комнате? Дедову-то хату сожгли. Как ушел тогда дед в отряд, преемник Отто Карловича с подачи Грищука, сукиного сыны, приказал сжечь. Небось, сам знаешь. Эх-х, достал бы того Грищука, повесил прилюдно бы. Ушел, подлец, вовремя.
— Мы после защиты поедем работать в Черкасскую область. Я уж распределился. И Манюня туда же взяла направление. Получим там жильё. Дедушку заберём. Ему с нами будет хорошо. Не городской он житель. Плохо ему будет в городе.
— А тебе в селе будет хорошо? Все хотят в Киев, а ты — из Киева. И жилплощадь у тебя есть.
— Это не моя жилплощадь. Тут погибли мои родители. И потом, я — лекарь. Как дед Илья. Он меня наставлял. Мы вместе будем лечить людей. Втроем. Он нам не только не помеха, но лучший помощник и добродей. Правильно, Манюня?
— Правильно, Миха. Дедушка был первым моим наставником в санитарном деле. Он-то мне первый и предсказал, что будем мы с Михой до гробовой доски. Вот и нужно выполнить его предсказание.
— Ладно. Походатайствую, чтоб пока комнату твою за тобой забронировали. Мало ли что. Это только на три года. Как бы отрабатываешь срок по назначению. А потом сам решишь, возвращаться ли, нет ли. Может кто из вас учиться дальше захочет. Или, там, в аспирантуру. Пусть будет. Не торопись, Михаил. Да ведь и у Ильи Григорьевича возраст не юношеский. И как он сейчас со здоровьем? Всё же восемь лет в лагере… А ведь не мёд там…
На лето, на каникулы куда? К Стёпе в гости, на Тетерев?
— Подскочим к Стёпе на недельку.
— Ты когда его в последний раз видел?
— Да вот осенью был у нас. Сдавал в сельхозакадемию. На заочный.
— Ну, наконеец-то! Сколько я трудов положил, чтоб заставить его закончить десятилетку! Хоть сдал?
— Сдал. Приняли.
— Видишь, ты на него хорошо влияешь.
— Мы друг на друга хорошо влияем. У нас с ним совместимость. Всё же друг друга прикрывали.
— Молодцы. Держитесь друг дружки. И всем будет добрэ. Времена зараз трудные. Сам видишь Пережить их нужно. Затаись. Как в секрете.
— Не могу, Батя. Там был явный враг, а тут… галиматья, бред какой-то…, конвульсии, как в припадке эпилепсии…
— Што, легче будет — тебе, Марии, мне, если тебя заберут? Поламают тебя, и што? Не помогут никакие заслуги, никакие заступники. Оттуда идёт всё. — Сунул пальцем вверх Батя. — Плетью обуха не перешибёшь… Держись. «Всё проходит», — говорили умные твои предки. Потерпеть надо. Не вечный же он.
Мария прижалась к Михаилу, глаза у неё расширились и потемнели, губы побелели:
— Пусть только попробуют! До конца отстреливаться буду! Подорвёмся, но никому Миху не отдам!
— А ведь она, Батя, не шутит. До сих пор не призналась, куда израсходовала два патрона.
— Это ж сколько тебе тогда было, Мария? — спросил Батя.
— Двенадцать. Не нужно тебе то было знать, Миха. Израсходовала, как из Калуги до Киева добиралась.
— А всё же, шлёпнула кого? Знаю, наверняка были причины. Так, Мария? Можешь мне-то признаться. Как командиру.
