Услышав такие слова, многие православные священнослужители переглянулись между собой, некоторые злобно взглянули на воеводу. Лишь патриарх Игнатий продолжал спокойно сидеть, слушая речь польского воеводы.
– Радуются обширные христианские области – одни будучи в тяжелом поганском ярме, другие – встревоженные суровою их судьбой, понимая, что уже подходит время соединение христианских монархов в единомыслии и избавлении церквей Божьих из мерзких и срамно идолопоклонством оскверненных рук. Ты, цезарь, прав, что решил идти войной на турок-бусурман, дабы вернуть в те земли озаренный Божьей милостью крест и освободить народы Балкана и Палестины из рук поганских.
Мнишек говорил о мусульманах, но в своей речи имел ввиду православных, иносказанно называя их язычниками и еретиками. Закончил он свою речь такими словами:
– Уже наступают счастливые времена: вместо оружия – любовь, вместо грозной стрельбы – доверие, вместо жестокого и поистине поганского пролития крови – взаимная симпатия, вместо лукавого коварства – с обеих сторон радость утешения, а если бы и оставалось еще недоверие, то отношение и узы родства его погасят.
После пышного приема сандомирский воевода вместе с царем прошествовали на службу в церковь, что не понравилось многим православным, не желающих видеть в храме латинянина, не подозревая, что и сам государь уже несколько лет является католиком. В церкви царский тесть вместе с остальными поцеловали крест, приняв из рук патриарха Игнатия благословение.
После церкви Григорий и Юрий Мнишек снова приехали во дворец, где уединившись в кабинете, долго обсуждали все детали предстоящей свадьбы и судьбу Марины, которая вот-вот уже должна была скоро приехать в Москву. За переговорами последовал пир, на котором играл целый оркестр из сорока музыкантов, привезенного его другом саноцким старостой Станиславом Мнишком. Будучи ровестником царя, Станислав заручился его поддержкой, дабы в дальнейшем получить высший чин при русском дворе.
На пиру Григорий был одет по-гусарски в парчовый кафтан с красным плащом, отделанным жемчугом. Он пил вино из золотого кубка, громко смеялся любой шутке, танцевал мазурку вместе с другими панами, ведя под руку прекрасную польскую даму. Позже ему пришлось снова переодеться в русский наряд, ибо Юрий Мнишек пожелал встретиться с инокиней Марфой, дабы оказать ей почтение и поблагодарить за сына, ставшего его зятем.
Уставший, немного захмелевший Григорий не смог отказать воеводе. Вместе они прибыли в Вознесенский монастырь, где Марфа Федоровна оказала им радушный прием, втроем они долго вели беседу, царь охотно выступил в роли переводчика.
Поздно вечером, когда на небе ярко загорелись звезды, царь и Юрий Мнишек вернулись во дворец. Продолжив пир, длившийся до самого утра, Григорий заметил, что его тесть сидит угрюмый за столом, почти не притрагиваясь к еде. Подойдя к нему, он сел с ним рядом и спросил:
– Пан, с вами все в порядке?
Тот поднял на него уставшие, над набухшими мешками, глаза и ответил:
– Мне что-то нездоровится, стар я стал для такого веселья.
Григорий, молодой, быстрый, тут же приказал челяди провести воеводу в покои и позвать лекаря, дабы тот оказал ему помощь. Когда старик ушел, молодой человек облегченно вздохнул, что, наконец-то, избавился от пристального наблюдения и продолжил веселиться, позабыв и о тесте, и о супруге. Вместе с Басмановым и Хворостининым царь пил вино, обнимал польских дам, которые не прочь были позабавить с ним, танцевал с ними мазурку, позже в зал вышли карлики с обезьянками в руках, которые показывали различные представления. До рассвета гремела музыка, а тучи все сильнее и сильнее сгущались над дворцом.
Через день, отоспавшись и преободрившись, царь велел всех позвать на медвежью охоту, которую он так любил. Среди приглашенных был и Юрий Мнишек, который был даже рад хоть на время покинуть пределы царских стен.
Рано утром, после звона колоколов, царская процессия выступила из дворца по направлению к лесу, где стоял специально отведенный загон для медвежьей охоты. Впереди ехал Григорий с Юрием Мнишеком, за ними на полшага следовали Басманов, Мосальский, Молчанов и два боярина из рода Нагих, далее шли остальные члены Думы, дворяне, польские паны, выпившие изрядную долю вина и потому уже были навеселе. Замыкали шествие охрана и польская пехота, двое человек вели на поводках больших собак охотничьей породы. Громкий лай, ржание коней, топот множества ног раздались по округе, распугав птиц.
