Подул ветер, и на некоторых улицах, точно избалованные дети, бесились сквозняки. Они бросались снегом и свистели в уши, а любимым их развлечением было кусать за нос пешеходов. Роман увлек Теодору в сторону, заслоняя собой от ветра. Они свернули на север, и через несколько поворотов впереди гордо возвысилось здание художественного музея. Арочные окна отражали сизое небо, резко контрастировали с красно-коричневыми стенами, и каждое из них казалось широко распахнутым серо-голубым глазом существа, бесстрашно смотрящего на мир, потому что нутро его и душа были прекрасны. Оно преподносило миру истинную красоту, а потому глаза эти никогда не жмурились от страха и неуверенности. Они смотрели прямо в душу и пробуждали в ней то, что было утеряно давным-давно.
– Прекрасная, да? – Теодора остановилась у полотна Николая Аструпа и, слегка наклонив голову, долго глядела на темную ночную долину и вздымающийся к небу костер, написанный таким образом, что, казалось, в целом мире нет ничего сокрушительнее этого огня, и все же посыл здесь не был ни злым, ни даже сколько-нибудь пугающим. Роману картина не понравилась. Он вообще едва удостоил ее вниманием.
– Аструпа часто сравнивают с Эдвардом Мунком, но, по-моему, их взгляды противоположны. Мунк вообще не мой художник, – заметила она.
– А Аструп?
– Он видел этот мир как-то совершенно особенно, как будто фокусировался лишь на прекрасном. В этом ведь и суть искусства.
Когда Роман не ответил, Теодора повернулась к нему и наткнулась на чуть смущенную улыбку.
– Оказывается, нелегко говорить об искусстве в твоем присутствии, – пожал он плечами.
– Почему же? – засмеялась она.
– Потому что как бы оно ни было восхитительно, его красота теряется и больше не имеет никакого значения рядом с тобой.
Он притянул ее к себе за полы пальто и поцеловал, а когда она отвернулась, забрав его улыбку и с гордостью надев, словно трофей, поцеловал снова в основание шеи. Теодора прошла к следующей картине. Взглянув на название полотна, представляющего вид на горную долину и два небольших белых домика у подножия, она поджала губы. Теперь Аструп сам бесцеремонно завладел ее трофеем. Возможно, и полотно с пасторским домом и церковью в глубинке он писал с точно такой же улыбкой. Роман проследил за ее взглядом и замер, подбирая верные слова. Но Теодора нашла его руку и сжала пальцы, а потом пошла дальше, так, будто ничего не увидела, и это лишь еще одна картина из многих хороших, но не близких ей по смыслу и идее.
У «Дрессировщика сокола» Тидеманда Теодора снова остановилась. На этот раз полотно привлекло и Романа. Оба не могли понять, нравится ли им то, что они видят, потому что в образе юноши и сокола оба вдруг обнаружили нечто такое, что их оттолкнуло. В темноволосом зеленоглазом фальконере с румяными щеками Теодора ясно разглядела Ульфа, только гораздо более молодого. Роману же черный сокол показался крылатым демоном. Потому оба они застыли перед картиной и одинаково вздрогнули, когда услышали голос, которого здесь не должно было быть. Теодоре почудилось, что исходит он прямо из картины, будто это веселый дрессировщик вдруг повернул белое симпатичное лицо и сказал:
– Мы восхищаемся тем, что нам близко[23].
Ульф не изменял себе ни в выборе наряда, ни в выражении спокойной заносчивости на лице. На нем был тонкий белый свитер, черные брюки и черная же куртка с вышитым белым аконитом по всей длине правой полы.
– Это Гюго. – Теодора стояла прямо. Она не улыбнулась ему.
– Это закон.
Ульф поочередно протянул руку Роману и Теодоре.
– Да уж, вы здесь явно завсегдатай, Ульф.
– И горжусь этим.
– Что же восхищает вас? – спросила Теодора, чуть вскинув подбородок.
Взгляд Ульфа метнулся вправо от Теодоры, как будто хотел ответить, опередив слова, еще не слетевшие с губ, но, так и не преодолев нужного расстояния, вернулся к ее серьезному лицу.
– Человеческий потенциал.
– Вот как? Значит, не сам человек, но лишь возможность того, каким он мог бы быть?
– Конечно! Это фундаментальный принцип искусства. Только это и стоит восхищения.
– Разве вы никогда не встречали того, кто реализовал свой потенциал в полной мере? Скажем, достиг своего совершенства.
– О да, я встречал таких людей! Кого-то знал лично, за кем-то лишь наблюдал, не имея возможности и счастья узнать их поближе. Потому я знаю, на что способен человек и чем именно стоит восхищаться.
– Говорите как идеалист.
– Не идеалист. Объективист.
– Отчего-то мне казалось, что вы обратного мнения, но теперь вы даже нравитесь мне чуть больше. Если такое возможно.
Теодора улыбнулась, не вполне уверенная в том, понял ли Ульф, что это была шутка. Он был слишком поглощен какими-то своими мыслями и не сводил с нее напряженного взгляда.
– Вы уже были в зале скульптур?
– На самом деле мы уже собирались уходить, – Роман произнес это мягко, беззлобно, но таким тоном, который не приемлет возражений. Меньше всего ему хотелось поощрять общение Ульфа с Теодорой, особенно теперь, когда один знает слишком много, а другая – практически ничего. Роману стало некомфортно в собственном пальто.