– Тео, ты что, плачешь? Тео?
– Нет! Нет.
– Ты работаешь завтра?
– Да, весь день.
– Полиция по-прежнему следит за тобой?
– Да.
– Хорошо. Так будет лучше. Мне не слишком нравится Баглер, уж извини, но здесь мы совпадаем во мнении.
– Он следит.
– Хорошо. Послушай, какая разница, который сейчас час?
– Не нужно срываться. Тебе тоже на работу.
– Я все-таки уволил Грэга Мортена… Я не смог иначе, но чувствую себя паршиво.
– Ты мне не рассказывал.
– Я вызвал его к себе в кабинет. Мне показалось, что он как-то даже изменился, и я уже был уверен, что сейчас он удивит меня, расскажет о том, как видит свою жизнь в будущем, распишет в деталях карьеру, в конце концов, расскажет о том, что мечтает увидеть Мачу-Пикчу или Александрию. Я бы принял что угодно, даже скажи он, что мечтает открыть лавку мороженого домашнего приготовления. Но я просто поверить не мог, когда он заявил мне, что у него нет ни единой цели, что он ни о чем не мечтает и ни к чему не стремится. Он ничего не хочет, его полностью устраивает его серая, убогая, скучная жизнь, и он даже не допускает мысли о том, что может быть по-другому. Как может человек жить так? На мой взгляд, нет ничего печальнее, ничего прискорбнее человека без цели. И человек ли он вообще, если это и есть то, что делает нас людьми? Наши стремления. Чтобы оставаться людьми, мы должны двигаться, должны бежать, будто в детстве нас привязывают к земле, чтобы был стимул добраться до звезд. Но Грэг… Это немыслимо, он просто…
Теодора молча слушала мягкий голос, полный энтузиазма и мудрости, произносящий самые логичные для нее и нужные сейчас слова. Этот голос когда-то приходил к ней во сне, обещая то, о чем она в то время могла лишь мечтать. Он становился глубже, ниже, чувственнее только для нее одной. Он говорил ей слова, которых не произносил никто больше, он шептал ее имя так, будто она была святой и даровала ему то, что могут дать лишь боги. Этот голос смеялся, когда она шутила, и хрипловато стонал, признавая свое безоговорочное поражение перед ней, когда она целовала его обладателя. Теодора слушала и молчала. Она могла поверить всему. Поверила бы, даже скажи он, что все мы ходим по земле вверх ногами, а небо – желтое, потому что голос этот принадлежал ее личному богу. Это он создал мир вокруг нее. Это он научил ее любить. Именно он заключал в себе ее мечты и устремления, о которых рассуждал теперь. И если цель человека определяет его самого, значит любовь к нему и была душой Теодоры. Она верила этой любви, она жила ею. Она слушала красивый неторопливый, волнующий голос с хрипловатыми будто припыленными согласными и понимала, что должна поверить и в ложь.
Но принять ложь своего божества означало бы падение святилища, крушение самой веры, и обломки эти были смертоносны. Они способны были убить.
– Мне очень жаль, что тебе пришлось так поступить. Но это было правильным решением, – сказала Теодора, бессмысленно проводя тыльной стороной ладони по щеке. Весь воротник был уже насквозь мокрым.
– Да. Потому и таким сложным.
– То есть правильные решения всегда даются тяжело?
– Не обязательно, я думаю. Тео?
– Да?
– Улыбнись для меня.
– Ты же не видишь. – Она улыбнулась сквозь слезы.
– Вижу. Всегда вижу.
Как хорошо, что это не так, подумала Теодора, и улыбка исказила ее лицо подобно судороге. Рот беззвучно хватал воздух.
– Я люблю тебя.
Ей понадобилось мужество, чтобы выдохнуть и ответить ровно. Она смогла только потому, что не лгала.
– Я люблю тебя. Я очень тебя люблю.
Она сбрасывала с себя одежду так, будто это освободит ее от боли, словно она была ее причиной. Теодора шагнула в душевую кабинку, захлопнула дверцу и включила воду. Небольшое пространство тут же заполнилось паром и шумом воды. Снаружи был виден лишь неясный силуэт, потом отпечаток прижатых к стеклу лопаток, тонких и дрожащих, точно мучимых судорогой.
Вода сразу в двух своих состояниях – жидком, обжигающем нагое беззащитное тело, и парообразном, плотной дымкой липнущем к искаженному красивому лицу, способна была оглушать и прятать. Как и стекло, запотевшее, но все еще прохладное, скрадывающее отпечатки ладоней, точно укрывало преступника. В своем прозрачном сердце вода сохранила рыдания, полные такого количества боли и отчаяния, какое было способно обратить ее в лед.
Есть ли вода в преисподней?
Слезы – тоже вода. Слезы счастливого и разбитого сердец выглядят одинаково. И ангел, и бес умеют плакать.
Теодора закашлялась от попавшей в горло и нос воды, застучала ладонями по стеклу. Она плакала, пока не охрипла. Задыхалась, но не от воды в легких, а оттого, что ее вера сыграла с ней злую шутку второй раз в жизни. Ее идол любил ее всем сердцем, но вопреки всем мольбам и горьким исповедям оказался дьяволом.
– У тебя редкий цвет глаз.
– Неужели?
– Зелено-голубой. Немного от ангела, немного от беса.
– Я хотел бы бесцветные.
– Ученые считают, что цвет глаз человека может многое сказать о его характере и способности влюбиться.
– И о концентрации меланина.