Он не продолжил фразу. Ульф ответил не сразу. Он оставил бумаги и сделал несколько бесцельных шагов по комнате. Искусственное освещение делало его волосы еще чернее, насколько это вообще было возможно. Наконец он замер в центре, прямо за креслом, в котором сидел. Его длинные пальцы сжали спинку в том же месте, где была рука Романа прежде.
– Когда ты спросил меня, есть ли во Вселенной мир прекраснее этого, я ответил, что нет. И вот еще одна причина, почему я считаю так, а не иначе. Это любовь, корни которой ползут из ядра бессмертных мифов и легенд, которые вы, люди, именно потому и обожаете. Подобно им любовь обретает ту же бессмертную силу в ваших сердцах сегодня. Любовь людей всегда поражала меня даже сильнее их ненависти, которая, кстати, не знает границ. А теперь просто представь, каким она, должно быть, обладает потенциалом, если во всей Вселенной нет силы, которая сравнилась бы с ней в величии, выживании и первобытном, абсолютном всесилии. Истинная любовь прощает и понимает. Это аксиома, четкая и неопровержимая. Она делает это потому, что руководствуется тем же самым фундаментальным принципом, что и истинное искусство: видит человека не таким, какой он есть, но таким, каким он мог бы быть. Подобно величайшему искусству любовь видит потенциал, великий и абсолютно прекрасный. А что делаешь ты? Разрушаешь мою веру подобно самому жестокому атеисту-сеятелю. Сжимаешь кулак и давишь, пока она не обратится в пыль.
Роману показалось, что его фигура заполняет теперь всю комнату и от него не скрыться. Все кругом стало цвета морского стекла.
– Не надо, – с расстановкой, почти рычанием произнес Ульф, но не злобным или устрашающим голосом, а таким, что заставляет усомниться в собственной чести и собственноручно возложить ее на серебряно-золотые весы Форсети[24]. – Видишь? Это не я ненавижу тебя. Ты это делаешь сам. А я…
– А ты просто существо. И ничего не знаешь о любви.
Ульф простоял так еще несколько минут, не двигаясь, не говоря ни слова, не меняясь в лице. Но вот он вскинул голову, и губы тронула улыбка. Привычно откинул волосы, глядя куда-то в сторону. Роман пожалел, что не сдержался. Об этом ему говорила подступающая тошнота. Он почувствовал себя во сто крат хуже, чем прежде. Теперь Роман тоже застыл, и все, что ему осталось, – убеждать себя в том, что замерло само время.
Ульф снял пиджак и закинул его на плечо, удерживая указательным пальцем, будто это была какая-нибудь нелепая блажь, которую кто-то натянул на него по ошибке. Он сделал шаг по направлению к двери и снова остановился. Втянул носом воздух и сказал:
– Чувствуешь?
– О чем ты? – спросил Роман.
– Это поденки.
С этими словами Ульф медленно и спокойно прошел к двери и скрылся за ней, не ускорив шаг, не изменившись в лице и не ссутулив плеч. С той же интонацией он мог бы заметить, что впервые за много дней прекратился снег или что световой день прибавился. Простая, тихая громкая правда. О том, что же значила она для него, можно было судить лишь по глазам, в которые Роман бегло взглянул напоследок. Чувство у него было такое, словно ему сообщили, что ночь теперь будет наступать утром, и никто не посмел бы усомниться в том, что есть в этом выражении что-то хоть сколько-нибудь ложное.
Он вернулся в кресло за столом и закрыл лицо руками. Это не снег бился в окно, а густой рой белесых тонкокрылых поденок.
Прошло больше часа, а у Теодоры в ушах все еще звучал голос Гленна Тильдума. Он мог не тратить на разговор двадцати минут, ведь в памяти ее засела лишь одна фраза из сотни: «Это сделал тот, Ареклетт. Естественно, я уверен, но кто меня когда слушал?»
Нога сильно затекла. Только когда ее стала мучить судорога, Теодора встала и подошла к окну. Сегодня не было ни снега, ни дождя. Даже небо начало проясняться, и солнце дырявило облака сияющими шпагами, силясь наконец победить, но это был турнир неопытного рыцаря и тучного упрямого воина-гордеца. Прижав ладонь к прохладному стеклу, Теодора взглянула на площадь внизу мутными глазами. Она думала о том, что, если она смогла отыскать Тильдума и связаться с ним, для Баглера это вовсе не составит труда. Она выучила все имена из его списка-схемы. Теперь ей даже не нужно было с ним сверяться.