Роман больше не прятался за столом. Внешнее спокойствие Ульфа вывело его из равновесия куда сильнее, чем если бы тот поддержал его агонию и принялся бесноваться в ответ. Роману показалось, будто он кричит в бездну и слова его тают в черном ничто, как только срываются с губ. Он подлетел к креслу и схватился за изголовье прямо возле уха Ульфа, выглядывающего из-под копны черных волос. Ему нестерпимо хотелось сжать пальцы прямо на его горле. В руке стрельнуло болью от напряжения. Она была белее непринужденно расстегнутого воротничка.
Роман часто дышал, и это дыхание обжигало ему ноздри. Рубашка натянулась на груди, ходящей ходуном. Он побелел, потом начал краснеть, челюсть сжалась так сильно, что выдалась резкими острыми углами. Чудовищное напряжение и злость болью сковали позвоночник. И в это время глаза Ульфа напротив него оставались все такими же: широко открытыми, спокойными от обладания знанием, которым не владел больше никто. Глаза цвета северного мха в свете августовского заката, который, будь он человеком, обуславливался бы геномом EYCL1 хромосомы 19, смотрели слишком смело, слишком искренне, слишком любопытно, слишком честно, слишком воодушевленно. Не будь у него души вовсе, Роману было бы во сто крат проще. Не будь в них осмысленного понимания, полного и безоговорочного, он мог бы продолжать кричать, пока боль не покинула бы его, мог бы использовать силу, мог бы поступить так, как поступал раньше.
Но эти зеленые глаза смотрели иначе. И вся его ярость на самого себя, глубочайшее разочарование самим собой так и не нашли выхода. Все это полилось обратно через нос, через горло, заставив замолчать.
– Ты можешь продолжать, – неизменившимся голосом произнес Ульф.
– Нет. – Роман разжал негнущиеся пальцы. – В этом твой секрет? Заставить меня признать поражение? Признать себя последней сволочью?
– Ты не рационален.
– А ты невыносим.
Роман по-прежнему стоял над креслом Ульфа. Он пытался дышать ровнее, глубже. Выпрямился и сделал два шага назад в тот самый момент, когда Ульф подался вперед и встал. Из-за резкого движения Романа он слегка покачнулся, но остался стоять, оправил пиджак и смахнул прядь волос указательным пальцем. Роман отошел и отвернулся к стене, половину которой занимали тяжелые полки с документацией.
– Откуда ты знаешь, что она догадалась?
– Если не догадалась, то долго ждать не придется. Она умна и проницательна и всегда легко читала меня. – Роман вздохнул и зажмурился. Большим и указательным пальцами сжал переносицу. – Я видел вкладку у нее на компьютере… Она читала про убийство этой педофилической свиньи и забыла закрыть страницу.
– А в совпадения ты, конечно, не веришь?
– Кто бы говорил!
Роман обернулся. Перед глазами затанцевали темные точки. Ульф стоял на том же самом месте, заложив руки в карманы. Его лицо не изменилось, но взгляд как будто стал на несколько веков старше, словно они промелькнули за то время, пока Роман стоял, повернувшись к нему спиной.
– А ты не думал, что будет даже проще, если Теодора обо всем догадается сама?
– Будь я законченным трусом – возможно. – Роман горько усмехнулся. Бросил беглый взгляд на распахнутый воротник Ульфа, расстегнул верхнюю пуговицу своей рубашки. Дышать легче не стало. В кабинете было душно. Захотелось распахнуть все окна, прямо в снег. – В любом случае, это будет означать только то, что она отвернется от меня.
– Ты так в этом уверен?
– Разумеется.
– Почему?
– Она ничто не презирает так явно и неистово, как убийство! Нет ничего, что было бы противнее ее натуре. А я, как ты помнишь…
– Но ты же считал, что твои действия оправданны?
– Сомневаюсь, что она поймет это. Она не захочет. Она не станет вникать!
– Но ведь она любит тебя.
– Это уже не будет иметь никакого значения.
– Сигунн осуждала Локи, узнав о всех его прошлых злодеяниях. Но когда все приковали его к скале и бросили наедине с ядовитым змеем, она пришла к нему и осталась, последняя и единственная. – Ульф подошел к столу и подцепил пальцами первый попавшийся листок. Волосы упали ему на брови и глаза. Ульф задумался о чем-то своем. Воспользовавшись этим моментом, Роман пристально вгляделся в его фигуру и отметил, что исчезла вся его привычная ирония. Начало таять даже непоколебимое спокойствие, очень медленно и почти незаметно, как показывается из-под снега первая трава. Это читалось в выражении его ровных губ, в жестах рук, которые наконец ожили, в слегка склоненной голове и опущенных плечах. Роман прочистил горло, слушая его слова. – Она делала это, чтобы облегчить его страдания. Потому что ее любовь и обожание были сильнее боли, предательства и даже краха убеждений. Сильнее ничего не могло быть.
– Мы не в скандинавской трагедии, Ульф! Теодора не Сигунн, а я не Локи, и мои злодеяния перевесят ее чистоту и стремление к спасению всего и всех не в мою пользу. – Роман резко выпрямился, отвел назад локти, будто готовился к нападению. – Зачем ты это делаешь?
– Что?
– Пытаешься вселить в меня надежду. Неужели ты так сильно меня ненавидишь? – Его голос дрогнул, едва не переходя на крик снова. – Мне казалось, ты…