Обхватив Теодору руками и слушая ее тяжелое дыхание, едва не переходящее в хрип, он в точности знал, что чувствует она, потому что сам чувствовал то же, умноженное на его превосходящую силу существа иного рода и могущества, словно это его наделенное временной формой и плотью сердце неистово билось у него в руках, сражаясь с мучительной болью и с куда более несносной любовью.
– Я знаю, – проговорил Ульф где-то над ее ухом.
Он не был человеком в общепринятом смысле этого слова. У него была плоть и была человеческая внешность, у него несомненно были разум и душа. И если материальная форма была отведена на время, ее внутренняя сущность жила не первую сотню лет. За это время, не то чтобы долгое для него и непостижимо огромное для «общепринятого» человека, он имел какое-то представление о чувствах. Там, где привычный обществу человек видел зеленый росток недоразвитой розы, он видел цветущий розарий, сияющий подлинной красотой, очаровывавший сердца древних иллирийцев. Когда взгляд современного прямоходящего, считающего себя высшим разумом всех миров, падал на босоногого мальчишку с худым лицом, почерневшим от грязи и копоти, и брезгливо ускользал, он видел великого творца, в будущем высекающего жизнь из холодного мрамора, создающего, подобно Богу, целый мир, имея в перепачканных сажей руках лишь скарпель. Там, где человек с его внутренним противоборством и противоречием чувствовал боль, сосущую из его артерий кровь, он, будучи не в силах помешать, наблюдал за тем, как душу его и сердце, временно облаченное в слабую плоть, рвут зубами все демоны ада, даже если их и не существовало вовсе. Низшие существа Вселенной приговаривали ее к колесованию, пусть не было у них ни колеса, ни плеток, ни цепей.
– Я сейчас отпущу тебя, но ты должна держаться, хорошо? – Ульф почувствовал, как она кивнула, и медленно опустил руки.
Теодора выпрямилась и отвернулась. Она не ощущала стыда, просто привыкла переживать потрясения в одиночестве. И по привычке ей захотелось укрыться, спрятаться от всех. Но она стала сильнее, а потому провела ладонью по лицу и взглянула на горизонт, чистая голубизна которого окрасила ее глаза в чароит.
– Ты знаешь, – тихо сказала она горизонту.
– Да.
– Я не это хотела услышать.
Она силилась улыбнуться, но вышла слабая гримаса, которая на секунду исказила ее лицо.
– Я понимаю. Но я не могу ничего отрицать по двум причинам: первая – это не моя тайна, и не мне о ней говорить, вторая – это тайна разума, а значит, отрицать ее просто не имеет смысла, ибо выбрана и создана она намеренно.
– Как давно эта «не твоя тайна» стала и твоей тоже?
– Он ничего мне не рассказывал. Я догадался сам.
– Выходит, механизмы подвели, раз все вокруг начали догадываться.
– Или он просто устал хранить ее. Возможно, когда-то его цель имела под собой четкий мотив, продиктованный холодной рациональной логикой. Но это больше не так.
– Не мы ли только что говорили о вуали подсознания?
– Нет, Теодора. Он слишком умен, чтобы позволить туману себя одурачить.
Она хотела что-то сказать, но не стала. Ее силуэт в светлом пальто выглядел чужим и хрупким среди мощных камней, не знающих пощады ни к ветру, ни к самому времени. Она не смотрела на Ульфа, погруженная в свои мысли, но он смотрел на нее не отрываясь.
– Полагаю, для тебя это переломный момент. Но ты – свет. Никто не осудит тебя, если ты не шагнешь во тьму, потому что она тебе не знакома.
Теодора еще долго смотрела вдаль. Когда Ульф решил, что ответа уже не услышит, Теодора вдруг повернула к нему лицо. В карих глазах, отражающих синь гор и воды, застыла пойманная в лиловый капкан воля. Теодора сказала:
– Даже слабый луч света способен прожечь темноту насквозь, особенно если питает его любовь.
Ульфу показалось, что эту женщину с длинными светлыми волосами и изменившимся взглядом он видит впервые. Он горько усмехнулся про себя: в театр так и не пошел, билеты пропали зря. Но, вспомнив об этом сейчас, Ульф подумал, что увидел пьесу во всем ее великолепном торжестве, и этого ему хватило сполна. Он покачал головой, глядя на Теодору, спина которой была по-прежнему пряма. На нежность и кротость красивого лица видимым, почти божественным поцелуем легло мужество и преобразило его, как преображает невесту сверкающая драгоценными камнями вуаль в долгожданный день ее свадьбы. Ульф улыбнулся, обнажив белоснежные зубы с как будто бы заостренными резцами. Это была улыбка побежденного в честном бою титана. Ей не было равной ни в чистоте, ни в горечи проигравшего.
– Знаешь, я существо не то чтобы социальное, – сказал Ульф, обращаясь к далекому призраку Атлантического океана, медленно тающему в столпотворении облаков. – У меня очень узкий круг общения. Но ты, Теодора… – Он выдохнул ее имя, прикусил губу, с прищуром глядя в даль, которая от недостатка собственного цвета съедала зелень его глаз. – Ты – мой герой.