Все действия, что предпринимал Баглер, можно было принять за проявления страсти, накопленной и не находящей выхода уже много лет. Он действительно желал ее так сильно, что ненавидел себя за это чувство, и все слова, которые он произнес прежде, чем это случилось, были правдой. Хотя и в недостаточной мере ее проявляли, потому что он не просто любил Теодору, а обожал и боготворил женщину, которую держал в объятиях по воле чудовищного случая.
Суть же заключалась в том, что объект его обожания категорически не умел лгать.
Чем больше Баглер целовал ее, чем отчаяннее его руки и тело проявляли чувство, которое, вырвавшись, уже не поддавалось контролю, тем сильнее становился его стыд. Он ненавидел себя все больше с каждым поцелуем, хотя должен был ненавидеть ее. Она не умела лгать, но лгала. Не любила, но делала вид, что любит. Она – та, кто заслуживал его ненависть.
Но Стиг Баглер всегда чувствовал слишком сильно. Слишком сильно ненавидел, слишком сильно любил. Его чувства были безусловны. Он не мог заставить себя презирать ее. Потому любил ее и ненавидел себя. Ее действия вдруг представились ему четко прописанными элементами схемы, очень похожей на ту, что он сам недавно начертил. Ее светлые волосы беспорядочно рассыпались и скользили по его рукам и груди. Он расстегнул ее рубашку, она сбросила ее и теперь стояла перед ним в одних только брюках, босая, как и он сам. Он целовал ее лицо, целовал шею, обнаженную дрожащую грудь, целовал плоский упругий живот. Он чувствовал ее руки в своих волосах и знал, что ей известно обо всем, ведь он сам позволил ей увидеть.
Скользнув ладонями по его обнаженному торсу, Теодора потянулась к поясу брюк. Баглер схватил ее руки и вдруг застыл. Она шумно выдохнула и подняла глаза. Перед ней была лишь сталь, холодная и неживая. И тогда Теодора задрожала от страха и стыда.
Он все знал, знал с самого начала, но позволил ей инсценировать этот спектакль. Она ведь готовилась. Стиг Баглер всегда уважал добросовестную подготовку к сложному делу.
Он сделал шаг назад. Теодора закрыла руками грудь и плечи. Она не могла произнести ни слова. Ее пальцы сжались с такой силой, что на глазах выступили слезы. Она разозлилась. Зачем ему обязательно быть таким честным? Зачем все время быть совершенством? Он мог пойти до конца и пасть вместе с ней, но не сделал этого. Он не сделал бы сейчас и того, на что решился, если бы его чувства не сыграли с ним злую шутку. Теодора смотрела на то, как вздымается его грудь, и начинала осознавать свое полное поражение. Она думала, что в итоге они будут ненавидеть друг друга вместе, равно и едино. Но она могла ненавидеть лишь саму себя, потому что Стиг Баглер не принял участия в позорном представлении стыда. Он смотрел на нее с отрешенностью обманутого зрителя, на глазах которого распадается его великий, многолетний идеал. Глазами незадачливого исследователя-астронавта, который искренне верил, что на Луне есть жизнь. Совершив немыслимый полет, он ступил на рыхлую поверхность, которая прежде представлялась ничем иным, как чистое серебро. Понадобилось лишь несколько шагов, чтобы остановиться и понять: здесь ничего нет, кроме пыли и пугающей пустоты.
По мере того, как взгляд его менялся, Теодора поняла, что все это он предвидел с самого начала. Она поняла, что в тот день Стиг Баглер нарочно позволил ей увидеть все его подозрения насчет Романа и совершенных им преступлений. Она смотрела на переплетение вен на его широкой шее и видела петляющие линии схемы. В центре вверху – имя Романа, как сердце, в котором рождаются пути артерий. Вниз спускаются несколько стрелок. Под первой – Томми Олсен, девятнадцать лет, старшеклассник. Еще ниже, в скобках – причина смерти: рваная рана вдоль живота. Вторая артерия – Тронто Левис, мертвый учитель, недавно найденный в своем доме. Третья – Якоб Нильсен, адвокат, с которым Роман проработал вместе около трех месяцев в самом начале карьеры. Четвертая – Элиас Эбба, владелец модельного агентства. Пятая – Кристофер Фальк, бизнесмен. Еще несколько сбегали к незнакомым именам, помеченным как «друг семьи» и «подзащитный». Не только сердце, разгоняющее кровь, объединяло их всех, но и то, что стояло в скобках, похожих на основание и крышку гроба, – причина смерти. Одна и та же причина. Одна и та же рана. Один и тот же зверь.