– Нет, я… – Роман смутился, пальцами коснулся бровей. Он не слишком привык извиняться. – Я не хотел сказать то, что сказал тогда. Это не то, что я имел в виду и…
– Тебя что-то плохо слышно.
– Я был неправ, ладно?
– М-м, в чем же именно?
– Ты отлично знаешь.
– Нет. Ты наговорил столько грубостей, что все они смешались. Я в принципе не запоминаю грубость.
– Я ведь пытаюсь извиниться!
– Не нужно пытаться. Просто извинись.
– Прости меня. Я нервничал из-за Тео и… Но знаешь, все, кажется, хорошо. Наверно. Я зря нервничал.
– Ладно. Ты говорил с ней?
– Мы долго не виделись, но договорились встретиться сегодня. Голос у нее был обычный. Возможно, я зря настраиваю себя на худшее.
– Ты собираешься сказать ей?
– Не думаю… Может, позже.
– Почему?
– Она возненавидит меня. И себя заодно. Я не хочу причинять ей боль. Она не поймет.
– Но я ведь понял.
– Она не ты, Ульф!
В трубке стало тихо. Если бы не едва уловимое дыхание, можно было подумать, что там никого больше нет.
– Приходи завтра к нам на ужин!
– В прошлый раз эта идея тебе не понравилась.
– Ну, мы не стоим на месте, а Тео…
– У тебя осталось мало времени.
– Что…
– Я говорю это потому, что тебе стоит задуматься о своих последующих действиях. Ты начал забывать, зачем я здесь.
Ульф говорил в непривычной для себя манере. В голосе больше не было иронии, что поначалу так сильно раздражала Романа. Он был серьезным, угрожающим, чужим. И Роман испугался, как тогда, в замке.
– Я не смогу прийти на ужин. Но ты найдешь меня, если захочешь. Ты знаешь где.
Теперь исчезло даже дыхание. Роман положил телефон экраном вниз и взглянул на свои руки. Он надеялся, что разговор с Ульфом принесет ему облегчение. Но этого не произошло. Он встал и прошел через комнату, зашел в библиотеку, постоял. Роман не хотел признаваться себе в том, что разговор оставил его в подвешенном состоянии и прямо сейчас ему хочется пойти в тот дом на краю леса. Ему обещали представление, а показали лишь тонкую программку с описанием действий. Ему нужно было больше.
Он сел в машину и поехал, не выбирая направления, просто для того, чтобы двигаться. До встречи с Теодорой оставалось еще полдня. Свободное время – плохой партнер для того, кто имеет привычку поддаваться рефлексии.
Теодора настояла на том, чтобы встретиться там, где они ни с кем не знакомы и никто не знает их. Она не объяснила, почему не захотела приехать к Роману, и надеялась, что он не задастся этим вопросом теперь, когда они не виделись больше недели, да и сама встреча была куда важнее обстоятельств. Роман же не увидел в этом ничего подозрительного и решил, что ей просто хочется сменить обстановку. Он забронировал номер в фешенебельном отеле на окраине города и столик в ресторане на первом этаже.
Она появилась вовремя, ослепительная, спокойная и представительная. Если бы кто-то мог видеть ее со стороны тогда, на берегу фьорда, нагую и сломленную, и сейчас, облаченную в сияющее шелковое жемчужно-серое платье, которое тонко дополняли небольшие серьги с натуральными жемчужинами природной формы, то едва ли поверил бы, что перед ним одна и та же женщина. Теодора заметила, как изменился взгляд Романа, проделавший путь от носков ее туфель к лицу. На губах цвета дымчатой розы заиграла улыбка.
Роман встал, оправил пиджак и пригладил волосы. Глядя на то, как волнуется под облегающим платьем ее стройное тело, Роман почувствовал, что ему душно. Он был одновременно и самым счастливым, и нестерпимо несчастным мужчиной. Он пришел намного раньше, чем должен был, и пока ждал ее, наблюдая, как за окном шумит темнеющий город, начал продумывать самый сложный в его жизни разговор. Роковой разговор. Но только увидев ее, взглянув на ее вскинутый подбородок и мягкую улыбку, понял, что решимость его пошла волнами. Роман поцеловал Теодору, когда она приблизилась, вдохнул знакомый запах и позабыл обо всем.
Они поужинали в спокойной обстановке белоснежных скатертей, звона посуды, мягкого аромата фрезий и роз и негромкого гомона посетителей. Говорили о работе, в основном – Романа, о непрофессионализме, о неугомонной матери и немного об искусстве. Оба не касались таких тем, которые бы косвенно наводили на то, что волновало, но оба в равной степени чувствовали, что назревает нечто неизбежное, как будто небо за стеклом внезапно затянулось тучами, поглотившими все звезды до одной, и всем, от глухого до безнадежно слепого, было ясно: вот-вот грянет страшная буря.