Теодора убрала ногу. Она встала со своего места и опустилась перед Романом на колени. Расстегнула и сняла с него рубашку, но не позволила прикоснуться к своему платью.
– Ты считаешь меня хорошей?
– Я боюсь тебе отвечать. Твой взгляд точно хорошим не назовешь.
Она позволила улыбке выйти из тени. Роман по-прежнему сидел на полу перед ней. Наклонившись, она поцеловала его в щеку, переместилась к уху, шее и плечам. Ее поцелуи стали укусами, очень осторожными, очень нежными. Они балансировали на грани света и тьмы. Она кусала плечи, кусала выступающие ключицы, грудь и снова поднималась наверх, в то время как руки скользнули вниз. Когда пальцы сжались сильнее, он отклонился назад. Его приоткрытые губы горели, хотя им не позволено было ничего. Теодора коснулась их пальцами, позволила ласкать хотя бы их. Роман вернул один из ее укусов.
– Я была хорошей дочерью, и это привело меня к душевной травме и тому, что все мои ценности стали неправильными. Я была хорошей христианкой, и в ответ на молитвы получила лишь шрамы. Была хорошей девушкой, и моя непорочность обернулась против меня. – Ее пальцы заставляли дрожать его тело, а слова – душу. – Тогда, упав в очередной раз, я наконец заметила камень, об который всегда спотыкалась и разбивала лоб. Его полностью скрывала трава – очень мягкая, какая бывает по весне. Когда пытаешься быть хорошей для всех, приходится дорого платить. Но что же тогда остается? Быть плохой?
Теодора положила обе руки ему на затылок. Он начинал понимать, к чему ведет ее страстный, обличительный монолог, и это понимание пугало его так сильно, что его исказившееся лицо заставило ее улыбнуться очень нежно, отчего Роман смутился еще сильнее. Он метался между «да» и «нет», между ею и собой, как мечется по комнате нарочно пущенный кем-то солнечный блик, не имеющий возможности выбраться за пределы отведенного ему для существования пространства.
– Нет, – полушепотом протянула Теодора и погладила его волосы, вьющиеся сильнее на висках. – Нет, ведь мир не черно-белый. И мне не обязательно выбирать. Среди слепяще-белых, тошнотворно-угодливых и пресыщенно-черных, замкнутых в своей токсичной трагедии, я могу быть справедливой.
Она склонилась к его лицу, как будто для поцелуя, но так и не коснулась губ. Лишь провела по ним большим пальцем и встала. Роман не последовал за ней, но встал на колени. Подняться на ноги он не смог: они бы его не удержали.
– Когда психология и философия только начинали приобретать свой вес в науке, считалось, что человеческая природа – это нечто низменное. Набор стандартных характеристик, которые получает каждый человек при рождении. Но эта теория быстро подверглась бомбардировкам разного рода убеждений и групп.
Она смотрела то вниз на Романа, то в сторону, рассеянно перебирая его волосы тонкими пальцами. Роман слушал и не смел ее коснуться. Ему вдруг показалось, что вся его жизнь сосредоточилась в этой хрупкой, всесильной фигуре, обтекаемой жемчужным атласом. А Теодора продолжала говорить:
– Политики и философы вкладывали полярный смысл в природу человека. Одни пытались любыми способами оправдать свои огрехи, другие – вывести на чистую воду дела первых. Наконец все более-менее сошлись на том, что человеческая природа способна развиваться. Один китайский философ сказал, что человеческая природа подобна стремительному потоку: пустите его на восток – и он потечет на восток, пустите на запад – потечет на запад[26]. Ей безразличны добро и зло, как воде безразличны север или юг. Но, видишь ли, в чем ирония! Самое абсурдное, что можно сделать, это спросить у самого человека, что такое человек. Один скажет тебе, что это примитивный набор хромосом и наследственностей, другой будет клясться, что это великое божество, потому что сотворено по образу божьему, третий скажет, что это мерзкий преступник, четвертый – что расходный материал, пятый – что это добро и зло в пробирке, а шестой вообще не ответит, потому что не поймет вопроса. Идея, будто человеческая природа – первооснова, подорвалась благодаря философам, утверждавшим, что человек – личность, создающая себя сама посредством лишь своего разума. И все же неразумно полностью отрицать ту или иную точку зрения, потому что человек всегда находится где-то посередине, как стоит он на границе тьмы и света, добра и зла. Я искренне верю в силу разума, в саморазвитие и в то, что свою природу человек творит сам, иначе зачем было создавать его разумным? Человеческая природа, безусловно, существует, но важно осознать то, что это не она определяет нас, а мы – ее. Это лишь основа, как ядро Земли, как фундамент дома или сердце в организме. Это лишь база, неоконченный каркас. Начало. Но никак не результат. Так что любой, кто приходит ко мне на прием, садится в кресло напротив и, заламывая руки, уверяет меня: «Это не моя вина, такова моя природа, потому что я просто человек!», не заслуживает ничего, кроме презрения. Такой человек не только снимает с себя ответственность и отказывается принимать бесспорную вину, но является позором для человечества в принципе.