Она перевела дыхание. Потом посмотрела вниз и потянула к себе его руки, призывая подняться, показывая, что власть ее слабеет и теперь он может вступить в права наравне с ней. И он послушался. Вздохнул и сильнее прижал ее к себе, когда она не сбросила с себя его руки.
– Ты спросил меня, что это, и я ответила – моя человеческая природа, но не потому, что мне хотелось бы снять это с себя как клеймо, как досадный недостаток, но потому, что это мой выбор. Именно он определяет мою природу. И она такая же, как твоя. Ты спросил, ненавижу ли я тебя? Да. Но только потому, что приняла твою строну. Я сказала, что люблю тебя, что не мыслю без тебя жизни, перекроила свою природу под стать твоей, и теперь мы одинаковы. Это мой выбор. И пусть никогда прежде я себя такой не видела, но я та, кто я есть сейчас. – Она тряхнула плечами, и платье, к этому моменту расстегнутое Романом, упало к ее ногам. – И я стою здесь, с тобой, спина к спине, потому что теперь ты – это я. Мы одинаковы, и мы одно целое. Нужно ли еще говорить, чтобы ты понял, что я испытываю к тебе, чтобы узнал, что я
Он подхватил ее на руки. Ему хотелось сказать так много, что мог бы проговорить всю ночь, и этого было бы недостаточно. Поэтому он поцеловал ее. Так, как не целовал еще никогда, даже в самую первую ночь, потому что тот поцелуй был молчаливым признанием. Этот – громогласным, оглушительным криком только что помилованного человека, приговоренного к смерти.
Если бы это действительно было так… Роман постарался отбросить эту мысль. Близость разума и тела Теодоры вытеснили все лишнее. Она стерла даже время, потому что когда Роман снова смог размышлять хоть сколько-нибудь связно, лежа на спине и прижимая к себе ее податливое тело, принимающее форму его собственного и совпадающего с ним идеально, была уже глубокая ночь. Он провел ладонью от ее лба к плечам и почувствовал влагу на кончиках пальцев.
– Теодора. – Дыхание, смешанное с шепотом, поцеловало ее рассыпавшиеся волосы. – Почему ты плачешь?
– Я только что приняла новую веру. Это немного больно. Но это пройдет.
Роман поджал губы. Хотел ответить, но осекся. Помолчал, накручивая на руку ее волосы.
– Теодора, ты ведь не обязана…
– Нет, – прервала она решительно, почти грубо. – Никогда так не говори! Я люблю тебя. Я теперь с тобой. А значит, обязана, как обязуются другие перед алтарем. Это примерно то же самое.
– Только куда крепче.
– Да.
Он слушал ее дыхание, глядя в темноту.
– Ты должна знать, что я больше не делаю этого. Скажи, ты знаешь, почему я это делал?
– Я знаю, что все они были плохими людьми.
Помолчав, Теодора приподнялась на локтях так, чтобы видеть лицо Романа, хотя в темноте могла разглядеть только блеск ярких глаз и очертание лица. Оно было очень близко.
– Я никогда ни о чем тебя не спрошу. Я не хочу знать, кем они были и что совершили. Я не хочу знать и того, как это произошло. Я никогда этого не приму и не одобрю, и это ты должен твердо уяснить. Я выбрала твою сторону, но лишь потому, что верю: ты поступаешь так, а не иначе из лучших побуждений, руководствуясь доводами рассудка.
– Это в прошлом, Тео. Все закончилось, я больше никогда так не поступлю!
Он прижал к себе ее голову, уткнувшись в волосы, будто это как-то могло унять боль и горечь, клокотавшую в горле, будто запах духов и теплой кожи мог ее заглушить.
– Я просто идиот! О Тео, как же я облажался! Я несчастный глупец, просто глупец, – шептал он все тише.
Теодора прижалась лбом к его подбородку. Она больше не слышала того, что он говорил, но чувствовала. Чувствовала она и его слезы.
– Ты должен знать кое-что. Баглер в курсе всего. Он о многом догадывается, просто не может доказать. Но он очень упрям и до неприличия честен. – У Теодоры свело челюсть. Она скатилась с Романа и, устроившись у него под боком, вся сжалась. – Он мне не говорил, я случайно увидела. Хотя мне все больше кажется, что он это подстроил нарочно.
– Он надеялся, что это оттолкнет тебя от меня.
– Я думаю, он был в этом уверен. Но знаешь, я очень плохая лгунья.
Теодора не смотрела на Романа. Она вся подобралась, плотно прижала к груди колени и руки. В темноте Роман видел ее силуэт, ставший вдруг таким крошечным, видел, как руки сомкнулись на груди точно щит. Он отчетливо почувствовал ее стыд. Он сел, облокотился о спинку кровати и еще какое-то время смотрел на нее сверху вниз, кусал губы до тех пор, пока не выступила кровь. Теодора не умела лгать, но не трусила сражаться на поле, где доками были бывалые вруны и проходимцы. Она знала о своей слабости в их стане, но отступать не смела. Роман подумал, что мог бы многому у нее поучиться. Подумал, что она куда смелее его, потому что окажись он сам среди дюжины лгунов, его решимость несомненно дрогнула бы.
Роман притянул ее к себе, уложил на руки. От его прикосновений мышцы снова распрямились, расслабились. Каждый раз, когда ее тело прижималось к нему, Теодоре казалось, что отсутствующая часть ее души вставала на место.
– Ты действительно не умеешь лгать, не стоило и пытаться.