Роман рывком поднялся и выбрался наружу. Ее дверь все еще была закрыта. Сквозь резные узоры он различил зелень платья и бледные пятна лица и рук. Теодора поднялась, и Роман распахнул дверь ее кабинки. Они замерли, глядя друг на друга как будто впервые. Тени делали ее выше, скулы – острее, а глаза горели так, будто не тонули в полутьме, а были подсвечены янтарным светом изнутри. И он, точно не смеющий сопротивляться этому огню, подался вперед. Она все еще была внутри. Роман обхватил ее лицо ладонями, сместив одну на затылок, как будто боялся, что этот блеск исчезнет, и отчаянно хотел, чтобы это сияние жило лишь для него.
Он успел подумать о том, насколько должны быть мягкими и теплыми ее губы, прежде чем поцеловать ее. Они оказались горячими, словно все слова, что она сказала ему в тишине исповедальни, обожгли их правдой, которую прежде надежно запирали внутри. Не отрывая своих губ от ее, он шагнул в кабинку и улыбнулся, потому что никогда не посещал церкви, но теперь впервые чувствовал, будто вступил в свои права.
Она целовала его улыбку, впитывала ее. Теодора ощутила, как лопатки уперлись в стену позади. Прежде чем оторваться от него и произнести то, что собиралась с самого начала, она еще раз поцеловала его с такой жадностью, будто больше ей этого никогда не позволят, в полной мере наслаждаясь его дрожью, словно она была ярчайшим доказательством того, что он способен чувствовать так глубоко, что теперь едва справляется со всем этим, и виной тому была она. Чувство болезненного удовлетворения разливалось по ее телу, не столько от самой близости, сколько от осознания победы над собственными страхами и барьерами, которые не давали ей дышать. И это чувство окрылило ее.
– Не здесь… Нельзя… – прошептала она, выталкивая его из исповедальни.
Он сделал несколько шагов назад, увлекая ее за собой, так что Теодора чуть не потеряла равновесие, но руки вокруг талии крепко ее удерживали.
– Давай выйдем отсюда, – снова призвала Теодора, когда смогла говорить, потому что Роман склонил голову к ямке между ключицами, где надежно прятал каждый поцелуй.
Она разжала объятия и забрала пальто, оставшееся на скамье. Потом обернулась к Роману. И ей вдруг захотелось рассмеяться. Так громко, чтобы вспорхнули все голуби, гнездившиеся в колокольне под самой крышей.
К ночи погода совсем испортилась, и сильная буря, терзавшая несчастное, урчащее и стонущее море, грозила помешать некоторым завтрашним планам. Вдали почти ничего не разглядеть, все было иссиня-черным и графитово-серым, лишь волны перекатывались, как будто закованные в цепи. Море бесновалось так сильно, что, казалось, ни одна яхта не выдержит такого неистовства.
– Откуда это?
– «Папоротниковый холм». Просто пришло в голову, – протянул Роман, глядя на темные волны.
Теодора быстро взглянула на него, улыбнулась и снова опустила голову ему на грудь, подтянув одеяло. Эта его романтичная черта ее не удивила, но было все равно непривычно.
Они сидели в кресле напротив окна так долго, что не могли бы точно сказать, который сейчас час. Температура снаружи резко упала, а мощность отопления в гостинице оставляла желать лучшего. Хотя Теодора, коснувшись щеки, могла бы сказать, что ей даже жарко. Ее нагое тело прижималось к его телу, такому же нагому и непривычно уязвимому. После всего, что произошло между ними, оба не могли уснуть. Так что Роман поднялся с постели, сел в кресло и притянул Теодору к себе, а после закутал их в одеяло. Глядя в окно, он уткнулся носом в светлую макушку. Ее волосы пахли дождем и туманом, которые застали их по пути, церковным ладаном и им самим. Оба впитали запахи друг друга. На его запястьях еще можно было услышать запах ее духов, отдающих растертыми в пальцах цветами.
Теодора прикрыла глаза и подумала, что оба они знали, чем закончится эта поездка. Как будто именно это было ее целью. Она мысленно вернулась на несколько часов назад, чтобы вновь почувствовать то, чего она так хотела и что вопреки обыкновению сбылось. И тогда Теодора поняла, что еще никогда не испытывала такую легкость и целостность. Это было так, словно хаотичные ее части наконец собрались воедино, потому что она нашла в себе храбрость сложить их и взглянуть на результат, который ее страшил. «Впервые в жизни я получила не то, к чему слепо стремилась, но то, чего действительно желала. Я получала то, что отстаивала, потому что делала это достойно, и все это было правильным, продиктованным нормами, несуществующими долгами, другими людьми. Но ты и то, что ты помог мне обрести, было единственным желанием моего разума и моего сердца».