Она почувствовала, как чуть крепче сжались руки, обнимавшие ее, как будто Роман услышал мысли. Теодора прижалась губами к его груди, прямо над сердцем, и почувствовала его стук. Ей снова захотелось рассмеяться, балансируя на грани здравого смысла и безумия, но в тот же миг сомкнутые ресницы стали влажными. Если бы она могла заглянуть в будущее еще каких-то несколько дней назад, то, возможно, так сильно испугалась бы, что заставила себя исчезнуть, лишь бы только избежать обретенной душераздирающей, отрезвляющей истины и горячего, сильного тела, к которому она приникла добровольно и уже не могла отстраниться. В темноте, подобно световой проекции, всплыло недавнее воспоминание о том, как, оказавшись у дверей его номера, они замерли.
Лифт в это время уже не работал, им пришлось подниматься по лестнице, и теперь сложно было сказать, чем именно вызвано такое тяжелое дыхание… Роман кое-как нашел ключ и, толкнув дверь, снова обернулся к Теодоре. Ее волосы слегка потемнели от сырости, распрямились, а глаза смотрели на него с вызовом, но Роман догадался, что это был вызов не только ему, но и самой себе. В полумраке коридора, куда проникал лишь слабый свет уличных фонарей и редких вывесок, он окинул взглядом ее фигуру и снова почувствовал дрожь. Роман вдруг возненавидел это ужасное зеленое платье, но, прежде чем он успел предпринять хоть какую-то попытку избавиться от него, Теодора сократила расстояние между ними, прижалась к нему и стала целовать незащищенный участок шеи, сорвав с губ первый тихий стон, который для нее был подобен триумфу. Его руки скользнули по спине вниз. Она же целовала его так, будто хотела укусить, но не агрессивно, а очень нежно, мягко, как могла бы только женщина, образ которой жил там, где теперь скользили ее губы.
Он увлек ее в комнату, захлопнув дверь. Пальто, должно быть, по-прежнему валялось где-то у порога. Как только Роман избавился от ненавистного платья, он не удержался от того, чтобы облегченно выдохнуть и провести ладонью от изгиба ее плеча до подколенной ямки. Теплая кожа была куда приятнее прохладного шелка. Он больше не задавал вопросов, хотя был аккуратен: все и так было прописано на каждом дюйме покрывающейся мурашками кожи; в каждом движении, единственной целью которого было полное уничтожение холодных просветов и сотворение монолитности; в искрах на поразительно красивом фоне темной радужки цвета выдержанного виски и в дрожи длинных темных ресниц. Не было больше никакого холодного расстояния между ними, не было предрассудков, аргументов за и против, не было сомнений и не было боли. Только ее тепло, не отличимое от его, его дрожь, переходящая ей, и наоборот, единый момент наивысшего напряжения, подобный колокольному звону в тишине.
– И часто ты цитируешь стихи? – чуть громче шепота спросила Теодора.
– Не припоминаю за собой такого. Ты делаешь меня другим человеком.
– Не другим. Нет. Просто настоящим.
Роман не видел ее лица. Его чудовищная тайна вдруг поднялась на дыбы, словно обезумевшая лошадь, и грозила ударить копытом в висок.
– Значит, таким ты меня видишь?
Она приподнялась, чтобы посмотреть на него. Роману не удалось выбросить задумчивость из своих глаз.
– Человеком настолько настоящим, правдивым и чувственным, что он смог заставить мои онемевшие тело и душу снова почувствовать жизнь в самом прекрасном ее проявлении. Да. Вот таким я тебя вижу.
В ее словах не было ни тени притворства, и Роман снова ощутил, во второй раз за ночь, ноющее, непривычное чувство, отдающее болью в лопатках, – такое оно было сильное, но обволакивающее сердце нежнейшим коконом, похожим на тот зеленый шелк, что укрывал ее прекрасное тело и любовно огибал каждый изгиб.
– Ты на меня так смотришь…
Она не окончила фразу. По-прежнему глядя ему в глаза, она села удобнее, придерживая одеяло. Развернулась к нему лицом и обхватила его бедрами. Он выдохнул, почувствовав, как горячая волна сжала затылок.
– Как смотрю? Я ведь своих глаз не вижу. Так что, мне кажется, я выгляжу как очень счастливый кретин.
Теодора усмехнулась и коснулась его лба, отводя в сторону волосы, отросшие чуть длиннее обычного.
– У тебя такой взгляд, будто ты привык видеть лишь уродство, и вдруг это больше не так… Не подумай, что это мое тщеславие, я просто хочу сказать… – Она на мгновение задумалась, прикусив нижнюю губу. – Как будто ты привык ко лжи, но не переставал искать истины. А потом вдруг нашел ее, и она оказалась куда прекраснее и желаннее, чем ты когда-нибудь мог вообразить. Просто мне кажется, я сейчас тоже выгляжу именно так.
– Я не смог бы сказать точнее.
Роман помолчал. Одной рукой он удерживал полы одеяла над плечом Теодоры, другую положил на ее поясницу.
– О чем ты думаешь? – спросил он, заметив, что ее лицо как-то изменилось, помрачнело.
– Я ведь не плохой человек?
– Ты так сильно этого боишься?
– То есть да?
– Я вовсе не это имел в виду, – его голос потеплел, а на губах отразилась улыбка. – Разве у тебя есть рациональные причины считать себя плохим человеком?
– Рациональных – нет. Просто я должна еще во всем разобраться в своей голове.