– Я так и знал, что козел – алкоголик. – Роман поднял в воздух свой бокал и рассмеялся. – Да уж, никто не любит заимствовать идеи и пить так, как люди. Похожая история есть у кьянти. Флоренция и Сиена никак не могли поделить область Кьянти, так что однажды они договорились, что граница пройдет там, где встретятся их всадники, стартовавшие одновременно из двух городов. Вот только во Флоренции жил черный петух, который объявил рассвет на час раньше того, что в Сиене, и контроль над территорией перешел к флорентийцам, а черный петух сегодня – официальная эмблема кьянти, между прочим.
– Несправедливо! Черному волку тоже нужна такая легенда.
– Легенд о нем немало, поверь.
– Но все они пугают, выставляют его корнем зла.
– И пока это резонно.
– Хочешь сказать, ты по-прежнему считаешь меня виновным в том, что тебя ждет?
– Не знаю.
– Я не выбираю, к кому прийти следующим. Все это выше меня. Я всего лишь исполнитель.
– И что будет, если ты откажешься?
– Ну, теоретически, я буду наказан. Лишусь всего того, что делает меня мной, а баланс мира будет нарушен. Наверно, он представляется неприступным каменным монументом, который ничто не может сломить и даже пошатнуть. И это самое большое заблуждение. К сожалению, наряду со своей гениальностью люди – тщеславные создания, безрассудные. И любят жестоко обманывать самих себя, кто-то – от спесивости, а кто-то – из страха. И того незыблемого монумента, который они рисуют в воображении ради утешения, не существует. Баланс – это тончайший слой перламутровой пыли на самых кончиках крыльев бабочки, который и делает ее полеты возможными. Сдуй его. И она не полетит. Никогда больше.
– Ты же в курсе, что пыльца, хотя в принципе это и не пыльца вовсе, – просто защитный механизм и на полет не влияет?
– Обязательно было портить красивую аллегорию?
– Это заблуждение. Что, умничать можно только тебе?
Ульф не ответил. В глазах бутылочного цвета плескалась неопределенность. Весь он, лежа на полу, казался каким-то угловатым, но, как и в случае с его внешностью, угловатость эта не портила его образа, а причудливым образом сочеталась с легкой, почти элегантной растрепанностью. Он изредка поглядывал на Романа из-под упавшей на глаза темной пряди, как будто терпеливо ждал, когда тот наконец перейдет к сути. Роману же казалось, и это сводило мышцы плеч и зубы, что Ульф знал все его мысли с того самого момента, как он переступил порог дома, куда его не приглашали. Было ли дело в спонтанности, необдуманности каждого последующего шага, алкоголе или мягкой полутьме, но все казалось нереальным, так что становилось не страшно и не стыдно говорить о чем угодно. Будто завтра все это растворится в утреннем тумане, так что же он теряет?
– Знаешь, что действительно больно? Знать, что у твоего самого близкого человека есть кто-то ближе, чем ты.
– Да. Я знаю.
– И кто этот засранец? У тебя.
– Ты.
– Что? Но я…
– И у тебя есть Теодора Холл.
– Да, но, видишь ли, у Теодоры Холл уже есть Стиг Баглер.
– Да.
Роман лукавил. Это действительно причиняло ему боль, которая скребла где-то под лопаткой, точно практиковалась в резьбе по кости. Но сама суть была в другом.
– Почему ты так сказал?
– Сказал как?
– Что… это я.
– Потому что я никогда не лгу.
Ульф покачал вино в бокале, пролив несколько янтарных и ониксовых бликов на свою рубашку, которую он все же застегнул к ужину, но не до конца.
– Но, видишь ли, нечестно рассматривать эту ситуацию однобоко. Пока Теодора нуждалась в поддержке, ты был слишком занят своим зовом справедливости, и рядом с ней был только Стиг Баглер.
– Тогда и меня нельзя винить в полной мере?
Ульф слегка улыбнулся, как будто пробовал свой еще не слетевший с губ ответ на вкус.
– Верно. И отсюда напрашивается весьма занятный вывод, постичь который у большинства не хватает либо ума, либо храбрости: человек живет лишь для себя. Должен жить только лишь ради себя, не принуждая никого другого жить для него и не возлагая всю свою жизнь на чужой алтарь, особенно в том случае, если для нее там не хватает места.
Их взгляды пересеклись впервые после окончания ужина. И так как никогда прежде Роман не испытывал того, что чувствовал теперь, его дыхание слегка сбилось. Нечто похожее он испытывал во время прошлых бесед с Ульфом. Но теперь мужчина, мальчик, ребенок, который с самого рождения жил в одной тесной комнатушке с непониманием, смог прочувствовать что-то диаметрально противоположное, и это чувство, подобное целому миру за стенами крошечной, холодной, плохо проветриваемой комнаты, потрясло его.
– Она ведь не знает, что ты здесь? Теодора.
– Нет.
– Она любит тебя.
– И я люблю ее.
– Она тебя боготворит.
Роман встал с кресла и прошелся по комнате. Из большого окна почти ничего не было видно, только тянущиеся к дому черные пальцы подступающих деревьев, точно они – последние выжившие в катастрофе, поглотившей мир за его стенами, и отчаянно просят помощи.