– Моя жизнь всегда была похожа на мегаполис с разбитыми в каждом доме окнами. Порядочных жителей – по пальцам пересчитать, а остальные… Как будто наблюдают за проступками друг друга и в конце концов уже нисколько не стесняются собственных преступлений, которых становится так много, что как эти окна ни латай, все равно все развалится. Знаешь, я, наверно, стал одним из них.
– Не могу отрицать некоторую поэтичность теории разбитых окон. Но что именно помещает тебя в одну клетку с мародерами? Мне казалось, ты преследуешь четкую цель.
– Я вырос среди лжецов, лицемеров, попрошаек и проходимцев. Именно тогда, в детстве, был заложен фундамент моего беззеркального города, исписанного мерзкими, пошлыми бездарными рисунками, изгаженного брошенными листовками, недокуренными косяками и надорванными банкнотами, потому что их было так много, что они уже не помещались в карманах. Отец бросил нас. А мать не могла смириться с мыслью, что теперь будет вынуждена жить на одни алименты. Хотя, конечно, все это было лишь отговоркой. Ей просто было скучно. Она хотела развлечений, популярности, дешевой славы и чего там еще хотят все эти богемные девицы, которые по ошибке слишком рано обзаводятся детьми, когда сами еще дети. Я был красивым ребенком. Не знаю, сама ли она это придумала или подсказала одна из подружек, но мать отдала меня в детское модельное агентство. Я был замкнутым: не любил шума, не любил быть в большой компании детей. И особенно не любил внимания. Таких и в школе не особо жалуют, а в обществе избалованных мини-Барби и мини-Кенов все во много раз хуже. Все они были копиями своих родителей, слишком похожих на мою мать. Естественно, что я не вписался.
– Я спрашивал не об этом, – тихо ответил Ульф.
– Разве?
– Не пытаешься ли ты свалить вину на других?
– О, это не моя вина. Я хотел любить, но меня неизменно тыкали лицом в голую стену с кривой надписью «Одиночество». Я хотел учиться – у меня отбирали книги и вручали трико с пайетками, как будто в назидание, мешали в одном котле с бесталанными кретинами, насмехались. Прости мне некоторое тщеславие, но я был редким прекрасным цветком, вынужденным жить подобно сорняку, окруженный сорняками и, в конце концов, ими же задушенный, выражаясь твоими аллегориями. – Он слегка нажал на последнее слово.
На Ульфа Роман не смотрел – уперся взглядом в застекленный комод, посуда внутри которого глядела на него широко раскрытыми медными глазами.
– Но вот он ты, здесь, вполне себе живой и… – Ульф не договорил сразу. Роман обернулся. Весь его гордый образ дышал гневом. Он словно стал выше ростом, и Ульф увидел то же лицо охотника, которое неотступно преследовало жертву и настигало ее каждый раз. – Прекрасный.
– Я мог бы стать великим. Мог бы овладеть любой профессией в совершенстве. Но стоило сделать
– Да.
– Есть что-то, чего ты не знаешь?
– Как думаешь, ты достиг своей цели?
– Нет. Нет, не достиг, и вряд ли это возможно. Гордыня, упрямство и высокомыслие заставляли меня думать, что я смогу, ведь я мог бы все на свете. Но теперь… Теперь я, кажется, начинаю спускаться с небес прямиком в Хельхейм[21]. – Роман горько усмехнулся такому сравнению.
– В чем конкретно она заключалась?
– В том, чтобы избавить мир от лжи.
Ульф поднялся с пола, поставил пустой бокал на каминную полку и, неслышно прошагав в дальний угол, начал что-то искать. Когда он подошел, в руке у него оказался телефон Романа.
– Тогда давай начнем с простого. Позвони Теодоре.
Роман сделал так, как сказал Ульф. И с каждой секундой лицо его удивительным образом разглаживалось, молодело, светлело. Он говорил долго и тихо, стоя у самого окна. Ульф же ненадолго вышел, а когда вернулся, расположился у камина. Другой не услышал бы ни единого слова, но Ульф слышал их все. Когда Роман договорил и обернулся, он был поглощен своими мыслями, и огонь в камине окрасил его глаза в аквамариновый – самый печальный цвет из всех существующих.
Роман неловко улыбнулся. Напряжение оставило его. Теперь он сам опустился на ковер и взглянул на Ульфа, сидящего в кресле, снизу вверх.
– Итак, расскажи мне. Как это происходит? Тебе дают задание… сверху? И ты просто идешь и забираешь того, кого нужно?
– Мне запрещено об этом рассказывать, но ты ошибаешься.
– Да ладно, я уже отгадал самую сложную загадку! А это пустяк.
– Ты мою работу называешь пустяком?
– Нет. Но все-таки, кто это… Кто дает тебе распоряжения?
Ульф не ответил.
– В смысле, кто решает, кто должен умереть следующим?
Ульф продолжал молчать, но теперь отвернулся от камина и взглянул прямо в глаза. Роману понадобилось несколько непростых секунд, которые отпечатали ответ в его сознании звонкими щелчками печатной машинки.
– Ну конечно. – Он горько усмехнулся и покачал головой. – Конечно же, люди!
– В тот самый момент, когда совершено преступление, сделан и выбор.