– Да как сказать… – отозвался Брюс. – Размеры медведя не всегда говорят сами за себя. Знавал я как-то одного гризли, который и весь-то был чуть больше собаки, а жил охотой. Каждый год зимой сотни животных гибнут в этих горах, и, когда наступает весна, медведи поедают их останки. Но от того, что он отведает падали, гризли ещё не может пристраститься к убийству. Бывает, что гризли родится плотоядным, а иной раз его делает таким какой-либо случай. Но если уж ему пришлось убить один раз, то он будет убивать и в дальнейшем. Я видел раз, как коза набрела на склоне горы прямо на гризли. Медведь и не шелохнулся, но коза с перепугу кинулась очертя голову прямо на этого чудака, и он убил её. Минут десять после этого он и сам не знал, что ему делать дальше. С полчаса обнюхивал ещё тёплую тушу со всех сторон и только позднее разодрал. Так впервые он отведал тёплой крови. Я не стал убивать его. Уверен, что с тех пор он окончательно перешёл на мясо.
– А по-моему, и размеры кое о чём говорят, – возразил Ленгдон. – Мне кажется, что медведь, питающийся мясом, будет крупнее и сильнее вегетарианца.
– Вот тебе одна из тех интереснейших загадок, о которых не мешало бы написать, – отозвался Брюс, посмеиваясь. – Почему медведь толстеет так, что еле ходит, именно в сентябре, когда ему почти не перепадает никакой другой пищи, кроме ягод, муравьёв да кореньев? Ты бы растолстел, питаясь одной смородиной? И почему он так вырастает за четыре, а то и за пять месяцев спячки, хотя не проглотит в это время и маковой росинки? Почему медведица кормит медвежат месяц, а то и два своим молоком, не просыпаясь? Ведь медвежата рождаются, когда она проспит чуть больше двух третей положенного срока. И почему медвежата родятся такими маленькими? Тот самый натуралист, о котором я тебе говорил, чуть не лопнул со смеху, когда я рассказал ему, что у гризли медвежонок рождается чуть побольше котёнка.
– Это просто один из тех глупцов, которые не желают учиться… И всё-таки не так уж он и виноват, – заметил Ленгдон. – Четыре-пять лет назад я бы и сам ни за что не поверил этому, Брюс. Я не мог по-настоящему поверить этому, пока мы с тобой на Атабаске не откопали из берлоги тех двух медвежат: один весил одиннадцать унций, другой – десять. Помнишь?
– И им была уже неделя, Джимми. А мать весила целых семьсот фунтов.
Некоторое время оба молча попыхивали трубками.
– Трудно поверить! – заговорил Ленгдон. – И всё-таки правда. И это не причуды природы, Брюс, это результат её дальновидности. Ведь если бы величина медвежат при их появлении на свет и величина самой медведицы соотносились так же, как у котят и кошки, то медведице не прокормить бы их в течение тех недель, когда сама она живёт без пищи и без воды. Но в этом расчёте, кажется, всё-таки допущена какая-то ошибка. Ведь взрослый чёрный медведь почти в полтора раза меньше гризли, а медвежата у него при появлении на свет куда больше, чем у гризли. Почему же, чёрт возьми, так получается?
Брюс перебил друга, добродушно рассмеявшись.
– Да ведь это проще простого, Джимми! – воскликнул он. – Помнишь, как в прошлом году мы собирали землянику в долине, а два часа спустя играли в снежки, поднявшись на гору? Чем выше поднимаешься, тем холоднее, правда? Сегодня, например, первое июля, а поднимись на какую-нибудь из этих вершин, и закоченеешь. Гризли устраивается на спячку высоко, а чёрный медведь – низко! Когда там, где гризли устраивается на спячку, снегу навалит уже на четыре фута в глубину, чёрный медведь всё ещё может подкармливаться в долинах и лесной чаще. Он заваливается спать на неделю, на две позднее гризли и встаёт весной на столько же раньше. Он жирнее в начале спячки и не такой истощённый после неё. Поэтому у чёрного медведя медвежата ещё до рождения набираются от матери больше сил. По-моему, в этом всё дело.
– Ты попал в самую точку, Брюс! – закричал Ленгдон в полном восторге. – Мне это и в голову не приходило!
– Мало ли какие полезные истины в голову не приходят, пока вдруг невзначай не столкнёшься с ними, – отозвался горец. – Ты сам говорил об этом только что… Когда начинаешь понимать, что охота не сводится только к тому, чтобы убивать, а состоит ещё и в том, что оставляешь дичь живой, – тогда именно подобные открытия и придают ей особую прелесть. Как-то раз я пролежал на вершине горы целых семь часов, наблюдая за стадом горных баранов, как они резвились, и это доставило мне больше радости, чем если бы я перестрелял всю эту братию.
Брюс встал и потянулся – обычная процедура после ужина, неизменно служившая сигналом, что он намерен отбыть ко сну.
– Хороший денёк будет завтра, – сказал он, зевая. – Посмотри, как бел снег на вершинах.
– Брюс…
– Да?
– Сколько будет в этом медведе, за которым мы гоняемся?
– Тысяча двести фунтов, а то и побольше. Я ведь не испытал удовольствия посмотреть на него так близко, как ты, Джимми. А то мы бы сейчас уже сушили его шкуру.
– И он сейчас в самом расцвете сил?
