– Да, судя по тому, как он взбирается вверх по склону, ему что-нибудь от восьми до двенадцати лет. Старый медведь не мчался бы с такой лёгкостью.
– А тебе, Брюс, попадались очень старые медведи?
– Бывали и такие, которым уже костыли впору, – отозвался тот, расшнуровывая ботинки. – Стрелял я и таких старых, что у них не оставалось уже ни одного зуба.
– И сколько же им было?
– Тридцать… Тридцать пять… а то, поди, и все сорок… Покойной ночи, Джимми.
– Покойной ночи, Брюс.
Брюс уже давным-давно спал, а Ленгдон всё сидел один под звёздами. У ног его, догорая, тлел костёр. Ещё ни разу в жизни не ощущал он с такой силой, как сейчас, своего слияния с природой. Оно наполняло его каким-то непонятным смятением и вместе с тем глубочайшим спокойствием. Он начинал понимать, что после долгих лет скитаний и поисков таинственный, непостижимый дух безмолвия этих мест, дух лесов и озёр окончательно покорил его и порвать связь между ними невозможно. И он томился оттого, что ещё не поведал миру об этом, что ещё не заставил людей взглянуть на милые его сердцу дебри его, Ленгдона, глазами, чтобы и они тоже поняли.
По нескольку лет приходилось ему работать не покладая рук, чтобы хоть ненадолго вырваться в эти края. Раньше он был одержим страстью убивать – это тешило его самолюбие, и все стены его комнат были увешаны шкурами убитых им животных. А теперь что-то погасило жажду убийства. За последние несколько недель он подарил жизнь сотне животных, которых ему ничего не стоило подстрелить. Помиловал двух медведей. Новая радость, только что открытая им, захватывала Ленгдона, медленно, но верно вытесняя из его души старое. Он не мог больше убивать просто ради удовольствия.
Ему вспомнился один странный сон, который он видел как-то раз дома, заснув за работой. Головы животных, развешанные по стенам комнаты, вдруг ожили и одна за другой повернулись к нему. Их огромные живые глаза горели огнём, обвиняя и осуждая его.
«Сорок лет»! Ему казалось, что он всё ещё слышит слова Брюса.
Если зверь может дожить до такого возраста, то сколько же лет жизни загубил он в те дни, когда считал себя удачливым охотником? Сколько лет отнял он у всех этих животных, которых убил? Сколько лет жизни загубил в один только день, когда утром на одном и том же склоне горы подстрелил трёх медведей, а вечером, в долине – двух карибу? У всех вместе – не меньше ста лет. Сто лет биения сердца за несколько минут захлестнувшей охотника страсти!
Сколько же таких лет вообще поставлено в счёт лично ему за это его подлое удовольствие? Пристально глядя в костёр, он подсчитал, получалось – тысяча лет!
Ленгдон поднялся и пошёл прочь от лагеря. Шёл до тех пор, пока не почувствовал, что остался один на один с этим безмолвным небом и сияющими над головой звёздами. Он вслушивался в ночное бормотание долины, вдыхал глубоко, полной грудью, напоённый ароматом пихты воздух и задавал себе всё один и тот же вопрос: достиг ли он чего-нибудь этим истреблением десяти столетий жизни? И пришёл к выводу, что ничего. В тот день, когда он отнял пять жизней, он волновался ничуть не больше, чем сегодня, когда не отнял ни одной.
Теперь он утратил своё давнишнее желание подстрелить зверя, но охота от этого не потеряла для него своей прелести. Сейчас она привлекала его даже больше, чем когда-либо. Она доставляла ему теперь радости, о которых он раньше и понятия не имел. Совсем новые ощущения пришли на смену чувству минутного торжества при виде бьющегося в агонии, поверженного его смертоносными пулями зверя. Да, он будет и впредь стрелять зверя, иначе какой же из него охотник? Но никогда он больше не превратится в дикаря, опьянённого жаждой крови.
Ленгдон посмотрел на спящую долину. Он знал, что там сейчас должен прятаться Тэр. Вот это охота, настоящая охота. И он тут же поклялся себе, что будет бороться честно и по совести. Он поставил себе целью добыть Тэра и, значит, будет охотиться только за Тэром. Он радовался, что не убил его тогда, на склоне, потому что теперь, когда этот великан гризли познакомился с его пулями, охота станет ещё увлекательней. И Ленгдон с удовлетворением думал о том, что когда наступит развязка, то ему не придётся страдать от жгучих укоров совести.
Этот огромный зверь, которого он видел и в которого стрелял, не достанется им просто так, его не возьмёшь голыми руками. Он ещё заставит их поломать себе голову. Он будет драться отчаянно, до последнего, если дело дойдёт до драки. И собаки, если Метусин подоспеет с ними вовремя, найдут в нём достойного противника.
Тэр получил предупреждение. После этого, если ему так заблагорассудится, он волен перекочевать в другие места, спастись бегством. Или же пусть остаётся и борется. Ленгдон знал, что Тэр выбрал борьбу, и он пошёл спать, страстно желая, чтобы поскорее наступил новый день.
Он проснулся оттого, что начался проливной дождь. Ленгдон с воплем, разбудившим Брюса, выскочил из-под одеял. Устраиваясь на ночь, они не разбили палатки. И Ленгдон слышал, как Брюс проклинал на чём свет стоит их обоих за эту глупость.
