Сгущённое молоко сыграло решающую роль в деле приобщения Мусквы к цивилизации. Оно стало тем недостающим звеном, которое связало между собой в его живом умишке ряд определённых явлений. Он знал, что одна и та же рука и бережно прикасалась к нему, и поставила здесь это сказочное лакомство, и предлагала ему мясо. Мяса он есть не стал, но миску вылизал так, что она при свете звёзд засверкала, как зеркало.
Однако молоко молоком, а душа его всё-таки рвалась к побегу, хотя теперь он и не делал таких неистовых и безрассудных попыток, как прежде. Из прежнего своего опыта он усвоил, что тщетно было бы прыгать и дёргать изо всех сил верёвку, за которую он был привязан. И он принялся перегрызать её.
Если бы он грыз верёвку в одном месте, то ещё до утра, пожалуй, вырвался бы на волю. Но челюсти его уставали, и он отдыхал. А когда снова возвращался к прерванной работе, то чаще всего ему попадалась другая часть верёвки. Уже к полуночи на его дёснах живого места не оставалось, и медвежонок отказался от этой бесполезной затеи.
Примостившись спиной к дереву, готовый и любую минуту вскарабкаться на него, ни разу глаз не сомкнув, дожидался он утра. Страх теперь мучил его меньше, но Мусква ужасно страдал от своего одиночества. Он тосковал по Тэру и всхлипывал, но так тихо, что охотники не могли услышать его, даже если бы не спали. Появись сейчас в лагере хотя бы Пипунескус, Мусква кинулся бы к нему с радостью.
Наступило утро. Первым выбрался из-под одеяла Метусин. Развёл огонь, разбудил Брюса и Ленгдона. Ленгдон, как только оделся, пошёл навестить Мускву и, убедившись, что миска дочиста вылизана, выразил своё удовольствие, потребовав от остальных внимания к этому знаменательному событию.
Мусква вскарабкался всё на тот же сук и снова терпеливо перенёс поглаживание рукой. Затем Ленгдон достал из мешка, сделанного из воловьей кожи, ещё одну банку молока и открыл её на глазах у Мусквы. Медвежонок видел потёкшую в миску сливочно-белую струйку.
Ленгдон поднёс миску к самому носу медвежонка. Молоко коснулось его носа, и Мусква, хоть убей, не мог удержать язык, который сам высунулся изо рта. Целых пять минут ел он из миски, которую держала рука Ленгдона! Но стоило только Брюсу подойти полюбоваться этой картиной, медвежонок оскалился и зарычал.
– Медведя приручить легче, чем собаку, – утверждал Брюс позднее, за завтраком. – Через несколько дней он будет бегать за тобой как собачонка, Джимми.
– Я уже начинаю привязываться к этому маленькому негоднику, – отозвался тот. – Что это ты рассказывал как-то о медведях Джеймсона?
– Джеймсон жил в округе Кутни, – начал Брюс. – Это был настоящий отшельник. Спускался с гор только два раза в году, запастись провизией. Приручал гризли. Много лет у него жил один, огромный, не меньше этого верзилы, за которым мы сейчас гоняемся. К Джеймсону он попал медвежонком. А когда мне довелось увидеть его, он весил уже тысячу фунтов и таскался за Джеймсоном, как собака, всюду, куда бы тот ни шёл. Ходил с ним даже на охоту, и спали они у одного походного костра. Джеймсон любил медведей и не убил ни одного из них на своём веку.
Ленгдон помолчал немного, потом заговорил опять:
– Я тоже начинаю любить их, Брюс. Не знаю, в чём здесь дело, но есть в медведях что-то такое, за что их нельзя не любить. Не думаю, что стану охотиться на них снова… Вот только покончим с этим убийцей собак. Мне кажется, это мой последний медведь.
Он сцепил пальцы и сердито договорил:
– И подумать только, ведь во всём доминионе нет ни одной провинции или штата к югу от границы, где для охоты на медведя был бы введён хоть один «закрытый сезон»! Ведь это просто преступление, Брюс. Медведи оказались на одной доске с вредными хищниками, и их не возбраняется истреблять круглый год. Не возбраняется откапывать их в берлогах, спящих, даже с малышами… И… да простит мне небо… и я тоже помогал откапывать их оттуда! Мы настоящие звери, Брюс! Временами мне кажется, что ходить с ружьём вообще преступно…
– Эге-ге! Что там ещё за чертовщина с медвежонком?
Мусква свалился с сука и болтался на конце верёвки, как висельник в петле. Ленгдон подбежал, схватил его на руки, поднял и перенёс через сук, за который зацепилась верёвка. Затем он поставил медвежонка на землю. Мусква не огрызнулся и даже не зарычал.
Брюс и Метусин ушли из лагеря на весь день разведать окрестности к западу отсюда, а Ленгдон остался залечивать ушибленное колено, которое разболелось ещё сильнее. Большую часть времени он провёл в обществе Мусквы.
Ленгдон открыл банку с патокой и к полудню добился того, что медвежонок бегал за ним вокруг дерева, из кожи лез вон, чтобы добраться до миски, которую искуситель держал так, что до неё не дотянешься. Потом Ленгдон садился на землю, и Мусква забирался чуть ли не на колени к нему, лишь бы только достать патоку. У медвежонка в возрасте Мусквы нетрудно завоевать доверие.
