Чёрный медвежонок мало чем отличается от детей. Он так же любит молоко, обожает сласти и льнёт ко всякому, кто добр к нему. Более милого существа не найдёшь среди четвероногих. Круглый, пушистый и такой забавный, что кого хочешь приведёт в хорошее настроение. И не раз Ленгдон хохотал до слёз, особенно когда Мусква делал решительные попытки вскарабкаться по его ногам, чтобы добраться до патоки.
Мусква просто с ума сошёл от патоки. Насколько он помнил, мать не кормила его ничем подобным. А самое вкусное, что доставал Тэр, была всего-навсего форель. К вечеру Ленгдон отвязал верёвку, на которую был посажен Мусква, и повёл его на прогулку к ручью, прихватив с собой миску с патокой. Ленгдон то и дело останавливался, чтобы медвежонок попробовал её содержимое. Через полчаса после этой своеобразной репетиции Ленгдон бросил верёвку и направился в лагерь. Мусква побежал за ним! Это была полная победа, и по спине Ленгдона даже мурашки пробежали от удовольствия. Такого он не испытывал ещё за всё время своей охотничьей практики.
Метусин вернулся очень поздно и был крайне удивлён, что Брюс ещё не появлялся. Стало темно, и охотники разложили костёр. Только через час, когда они уже кончали ужинать, появился Брюс. За плечами у него была какая-то ноша. Он сбросил её неподалёку от дерева, за которым притаился Мусква.
– Шкура прямо бархатная, и немного мяса для собак, – сказал горец. Подстрелил его из пистолета.
Он сел и принялся за еду. Немного погодя Мусква осторожно подобрался к скрюченному телу, которое лежало футах в трёх-четырёх от него. Медвежонок обнюхал его и весь так и затрясся. Прижавшись к мягкому, ещё не утратившему живого тепла меху, он всхлипнул тихонько и на время притих.
Брюс принёс в лагерь и швырнул у подножия дерева не что иное, как мёртвого маленького Пипунескуса!
Этой ночью Мускву снова охватило чувство бесконечного одиночества. Брюс и Метусин за день намаялись, карабкаясь по горам, и завалились спать пораньше, и Ленгдон последовал их примеру. Пипунескус так и остался лежать на том самом месте, где Брюс сбросил его.
Мусква не шелохнулся после этого страшного открытия, от которого забилось чаще его сердце. Он ещё не знал, какой бывает смерть, да и вообще не знал, что это значит, а кроме того, Пипунескус был мягким и тёплым, и Мусква был уверен, что тот вот-вот зашевелится. Теперь у Мусквы не было ни малейшего желания затевать с ним драку.
Но вот снова наступила полная тишина, звёзды высыпали на небе, костёр догорел. А Пипунескус не двигался.
Осторожно-осторожно Мусква толкнул его носом и потянул за шелковистую шёрстку, всхлипывая и как бы говоря при этом: «Я не буду больше драться с тобой, Пипунескус! Просыпайся же, и давай дружить!»
Но и тогда Пипунескус не шелохнулся. И у Мусквы пропала всякая надежда разбудить его.
Не переставая уверять своего маленького толстого врага, с которым они сражались когда-то на зелёном лугу, что он раскаивается теперь в своём прежнем недружелюбии к нему, Мусква, всё так же всхлипывая, приник к Пипунескусу и вскоре заснул.
Утром первым делом Ленгдон пошёл посмотреть, как Мусква провёл ночь, и вдруг замер на месте и целую минуту простоял не шевелясь. А затем какой-то странный, приглушённый крик сорвался с его губ. Прижавшись друг к другу, как будто оба были живыми, лежали Мусква и Пипунескус. Мусква же каким-то образом пристроился так, что маленькая лапа мёртвого медвежонка, обнимала его.
Ленгдон потихоньку вернулся к постели Брюса, и минуты через две Брюс, протирая глаза, шагал с ним к медвежатам. Он, так же как и Ленгдон, остановился поражённый. Друзья переглянулись.
– Мясо для собак! – еле выговорил Ленгдон. – И ты мог принести его на мясо собакам, Брюс!
Брюс не ответил. Ленгдон тоже не произнёс больше ни слова. Целый час после этого друзья не разговаривали. Метусин тем временем оттащил Пипунескуса подальше от лагеря.
С Пипунескуса не сдирали шкуру, и мясо его не стали скармливать собакам. Его положили в ямку, вырытую в пойме ручья, засыпали песком и завалили камнями. И это всё, что смогли сделать Брюс и Ленгдон для Пипунескуса.
В этот день Брюс и Метусин снова отправились в горы. Горец нашёл кусок кварца, в котором оказались бесспорные признаки золота, и вместе с индейцем вернулся в лагерь за приспособлениями для его промывки. Ленгдон же всё возился с Мусквой, воспитывая медвежонка.
Несколько раз он подводил медвежонка к собакам и, когда они рычали на него и начинали рваться со сворок, порол их, пока они наконец не сообразили и не усвоили, что хотя Мусква и медведь, однако особа его неприкосновенна.
Ленгдон теперь совсем освободил медвежонка от верёвки, и, когда понадобилось снова привязать его, тот уже не стал сопротивляться.
На третий и четвёртый день Брюс и индеец занимались геологическими разведками в долине на восток от горного кряжа и в конце концов пришли к заключению, что найденные ими крупицы принадлежат к ледниковым наносам и не выведут их к золотоносной жиле.
