Стационарный «Бетакам» государственной областной телестудии позволил десяткам тысячам телезрителей вдосталь полюбоваться на беспомощно повисшую в воздухе связку австралийских гробов для ветеранов Великой Отечественной, показанных крупным планом в разных ракурсах. Иногда вместо гуманитарных гробов весь экран целиком заполняло налитое кровью, злое и растерянное лицо главного «виновника торжества» – мэра Капустограда, Павла Васильевича Ефремова. Он, кажется, постоянно порывался что-то сказать, но его либо никто не хотел слушать, либо ему совершенно нечем, в словесном плане, было поделиться с телезрителями. На душе у мэра, конечно, накипело. Накипело черт знает чего и сколько, и поговорить ему очень хотелось – отматерить хотелось страшно какого-нибудь своего личного злейшего врага, замечталось вдруг заветно плюнуть в подлые бессовестные глаза этого самого Кобзева, подстроившего или, лучше сказать, подложившего ему, Павлу Васильевичу такую чудовищную свинью!!! «Ой, дур-рак-к!!! О-о-й, дур-рак-к!!!» – горько сетовал на собственную политическую близорукость, недальновидность, непригодность Павел Васильевич. Он видел перед собой множество злорадно ухмылявшихся в открытую лиц, в частности – ехидную рожу этого очкарика – «господина дотошного журналиста», среди них только одно, густо намазанное не особенно дорогой косметикой, лицо секретарши Софьи Павловны выражало неподдельное сочувствие. Но сочувствие ее ничего, кроме раздражения, не вызывало у Павла Васильевича, и он метался по пристани, как затравленный свирепыми таежными волками вепрь или, как «последняя падла» (так он сам о себе выразился в приватном ночном разговоре, состоявшимся спустя несколько часов между ним и Софьей Павловной в его рабочем кабинете), на каждом шагу натыкаясь полусумасшедшим взглядом на эти проклятые гробы, упрямо продолжавшие висеть в воздухе над головами собравшихся горожан, в качестве отягчающего вещественного доказательства деловой некомпетентности главы городской администрации. Тут еще и вертелся, и не ускользал из памяти неприятный еж, которого от души посулил Павлу Васильевичу председатель городского Совета ветеранов Орлов. Наверное, все-таки, самым трудно переваримым из всего этого скандального мероприятия выглядел более чем определенный, до предела жесткий, демарш, предпринятый всегда таким лояльным уравновешенным человеком, каким по праву считался Николай Иванович Орлов. С ним у Ефремова никогда не возникало конфликтов. Хотя и особой какой-то горячей симпатии тоже не было. Имели, короче говоря, место, ярко выраженные нейтральные отношения – городской Совет ветеранов и городская администрация существовали, не замечая друг друга, исключительно, разумеется, по вине главы администрации, которому никогда не хватало времени на рассмотрение нескончаемых и неразрешимых проблем городских ветеранов. Павел Васильевич, как человек более или менее дальновидный, предполагал, конечно, что когда-нибудь ему придется вступить с Советом ветеранов в состояние конфронтации, и в глубине души он всегда лелеял мечту каким-нибудь неожиданным деянием исключить возможность наступления подобной ситуации. Именно поэтому он и ухватился с таким жаром за предложение господина Кобзева с его гуманитарной помощью. Но в самых мрачных снах не могло привидеться мэру Капустограда то, что произошло между ним и Орловым.
Не меньше Ефремова переживал случившееся и сам Николай Иванович Орлов. Сразу после краткого, но бурного и красочного объяснения с мэром, он впал в ступорообразное состояние и, остановившись посреди пристани прямо под неподвижно парившим в воздухе штабелем гробов, задрал благообразную седую голову кверху и, словно оцепеневший кролик перед голодным удавом, принялся буравить облитые жидким золотом прожекторного света гробы неподвижным, ничего не выражающим, взглядом, в глубине которого, если, однако, хорошенько вглядеться, можно было заметить отлично замаскированный суеверный ужас.
Между прочим, очень скоро выяснилось, что Чудо-Гробы заставили смотреть на себя внимательно, не отрываясь, не только лишь одного председателя городского Совета ветеранов, но и многих других людей – против их воли, вследствие чего на пристани сделалось намного тише и спокойнее, чем еще каких-нибудь несколько минут назад. И сразу вдруг выяснилось, что в природе, оказывается, давно уже собиралась гроза – вдали, у кромки горизонта полыхнуло ослепительное оранжево-голубое зарево, с запада прилетел мощный порыв влажного свежего ветра и под аккомпонемент низких громовых раскатов качнул висевшие на металлическом тросе Гробы. Отчего они со скрипом закачались из стороны в сторону, напомнив наиболее продвинутым в Вере горожанам чудовищный маятник Времени, неумолимо отсчитывающий строго регламентированные секунды жизни, отпущенные Создателем каждой земной твари, включая человека.
Сразу после молнии и грома в воздухе запахло озоном с примесью незнакомого, но довольно тонкого и приятного экзотического аромата.
