В здании холодно. Чтобы отапливать такую толстостенную махину с гулкими каменными сводами, сплошь в колоннах и рисунчатых арочных перекрытиях, надо много дров. А дрова сейчас нужны для другого — чтобы обогреть того же бедняка, страдающего от ночных морозов в глиняной скорлупе. В скорлупках тех, как известно, нет даже окон — не принято, никогда не вставляли, испокон веков завешивали одеялами либо тряпками. Важнее, много важнее, чтобы огонь заплясал в очаге бедняка в первую очередь, а уж в музее — во вторую.
Много золота, много оружия. Всю жизнь люди на этой земле воевали, отстаивали себя, нападали, когда считали, что нападение — лучший способ защиты, почитали саблю как мать, спали с оружием — иной нукер умирал от голода, но оружие не продавал: верил, пока с ним сабля — он человек, воин; не станет оружия — покатится по отвесной вниз, на дно.
Есть боевые сабли, шашки, мечи, палаши, принадлежавшие людям, так сказать, открытым, прямодушным, не привыкшим таиться, а есть коварные, с тайной, заложенной в лезвии. Например, дорогой нож — копия нашего обычного среднеазиатского пчака с изящной рукоятью, сделанной из костяных слоновых пластин, украшенной яркими бирюзовыми капельками и золотой насечкой, с золотым орнаментом, пропущенным по всему лезвию. Этот нож ядовит — человек умирает даже от царапины: способ закалки лезвия таков, что при соединении с кровью сталь выделяет яд. Тысячу лет будет жить этот нож, и тысячу лет его сталь будет выделять яд.
Вот кривая с узким опасным лезвием сабля. Рукоять дорогая, выточена из нефрита, лезвие имеет странную форму, напоминает змею, приготовившуюся к прыжку. Лезвие узкое, безобидное, вроде бы, а есть у него своя иезуитская изнанка: рана от прямого штыкового удара остается широкой, ужасной, сабля разваливает тело на всю ширину изгиба.
Представляем, сколько сил и времени затратил мастер, пока готовил эту саблю, — пробовал, наверное, удар на какой-нибудь бараньей туше, затачивал лезвие под разными углами, словом, все делал для того, чтобы сподручнее было убить человека. Впрочем, разве сейчас некие мастера занимаются не тем же?
Вот лежат кости, найденные на стоянке человека бронзового века. Картинно изогнутые клыки, обломки рогов, которые использовались вместо ножей, ребра, лодыжки. Дальше глиняные светильники, золотые пластинки с изображением слонов — золото явно пришло из Индии, изящный женский браслет, брошь и заколка — тоже золотые…
Как много знает этот холодный желтый металл! Много знает, да молчит. От золота веет могильной стынью, чем-то загадочным, навевающим недобрые мысли. Почему золото избрано эталоном, мерилом ценности, почему именно золото, а не какой-нибудь другой металл?
Золотые украшения, найденные в Баглане. Работа тонкая, изящная, в наиполнейшем понимании этого часто употребляемого и уже набившего оскомину слова; мастер, орудуя примитивным инструментом, ведал, что творил, характер золота был хорошо ему известен. И никто не знает, к какой школе принадлежит его работа. Прежде всего, к талантливой. Этим, наверное, все сказано.
Холоден металл, все помнит, все знает, но ничего не говорит, молчит, не выдает тайн, а ведь каким теплым, близким сердцу он может быть: посмотришь на иную работу, и на душе теплее делается — существует же на свете красота!
Один зал очень любопытен, он отражает нынешний день, хотя в нем выставлены древние, дошедшие до нас из седой глуби времени предметы. Вот, например, статуя, выточенная неизвестным скульптором из серого плотного камня еще во втором веке. Она была отбита у бандитов на границе, когда те пытались перевезти ее в Пакистан. Монеты, древние светильники, кувшины, статуэтки, вырезанные из мягкого сливочно-теплого камня, узорные пластины из слоновой кости, барельефы — чего тут только нет!
Истоки контрабанды заложены в стародавние времена. Наверное, сколько существуют границы государств, столько существует и контрабанда: одни и те же ценности нравятся разным людям, их выкрадывают, перепродают, из-за них совершают преступления.
В 1838 году английский посланник вывез из Баглана 30 тысяч золотых монет, найденных в раскопанных курганах, — коллекция, которой может позавидовать любой музей мира. Это уже не контрабанда, это неприкрытый грабеж. Монеты посланник вывез тайно, но почти все тайное обязательно становится явным, шила в мешке не утаишь: не так давно была опубликована статья об истории этой золотой коллекции.
Мусульманство, как известно, родилось в седьмом веке — в 621 году, когда Магомет (впрочем, тут не любят, если пророка называют Магометом — Мухаммед!) переехал из Медины в Мекку, а здесь, в горах Гиндукуша, — лишь в восьмом веке, практически столетие спустя. В музее немало предметов домусульманского периода. Как та черная чаша, стоящая у входа.
