Недалеко выли шакалы, дрались из-за какой-то кости, вторя им, лениво потявкивали чабанские собаки, в стороне слышалась стрельба, взвивались ракеты, но Шерзамин Ширзой не обращал ни на что никакого внимания — шел и шел по намеченному еще засветло направлению.
Вскоре в небе прорезались звезды, идти стало легче.
Вдруг он увидел звезды под собственными ногами и зажмурился от неожиданности: неужели сходит с ума? — замычал потрясенно, покрутил головой, вытряхивая из себя видение, но видение не пропадало, и тогда Шерзамин Ширзой понял, что стоит у края воды. Вода! Вода-а… Наконец-то! Он застонал радостно, освобожденно, потом осторожно опустился на колени, не удержался, отяжелевшая, наполненная колокольным гудом голова перевесила тело, и он ткнулся лицом в воду. Слегка приподнявшись на руках, втянул в себя тепловатую, пахнущую землей и овечьим пометом воду. В этой луже, наверное, действительно поили овец — всех овец долины, которую Шерзамин Ширзой только что пересек.
Он пил до тех пор, пока не почувствовал: пить больше не может — отяжелел, перенасытился — под завязку! Поднялся и шагнул прямо в звезды. Перебрел лужу, которая оказалось мелкой и длинной, прошел еще несколько метров и вдруг снова увидел под ногами густое небесное сеево — звезды были яркими, дрожащими. Шерзамин Ширзой недовольно поморщился: что за ерунда? — и в следующий миг ощутил под собственным телом землю. Из глаз посыпался огонь. Огонь этот разбух, осветил траву и камни, взметнулся в небо, громыхнул там грозно, зажег облака, что на ночь глядя приползли из недалеких ущелий. Потом огонь пропал, Шерзамин Ширзой потерял сознание.
Сколько он так пролежал — не помнит. Минуту, две, три, пять, пятнадцать?
Когда очнулся — почувствовал, что не может даже пошевелиться — все у него горит, каждая косточка, каждая мышца и нерв стонут, жалуются. Он понял — не поднимется! Напрасно пил воду — она-то и скрутила его. Упрямо помотал головой, замычал:
— Н-не-ет! — Попытался подняться — не получилось, тело отказывалось повиноваться. — Вышел ведь уже, — просипел он чужим, стиснутым в глотке голосом. — Иди, Шерзамин, дальше, иди к своим, иди! Тебя не должны взять душманы! Ид-ди-и…
У него не хватало дыхания, рядом что-то хлопало перекаленно, ярилось, оранжевые вспышки заставляли гаснуть дорогие, с загадочным дрожащим светом звезды, внутри у него тоже что-то лопалось. Шерзамин Ширзой приказывал себе сквозь сжатые зубы:
— Ид-ди! Т-тебя н-не дол-лжны взять д-душманы… Ид-ди-и…
Он все-таки поднялся и пошел дальше. Иногда падал, полз на четвереньках, карабкался на какие-то каменные взлобки и скатывался с них. Как во сне набрел на душманскую «лежанку» — теплую еще: совсем недавно тут были басмачи, от сошек пулемета остались вмятины. Шерзамин Ширзой ощупал их пальцами — стреляли по городу. Сейчас бандиты придут сюда! Шерзамин Ширзой упрямо мотнул головой, расстегнул кобуру пистолета.
Но басмачи не пришли — переместились на другую «лежанку». Отдохнув чуть, Шерзамин Ширзой перекатился через бруствер, сбил несколько камней — те громыхнули, буквально оглушив его, и он вжался в землю: сейчас на звук будут стрелять! Но было тихо. Впереди виднелось зарево — это светилась взлетная полоса маленького аэропорта, примыкавшего к городу, кричали шакалы — похоже, они чуяли кровь, его, Шерзамина Ширзоя, кровь, чуяли поживу — неверно считается, что шакалы питаются только падалью и отбросами, эти ненасытные облезлые звери едят все, даже дерево, траву, едят насекомых и друг друга.
В темноте неожиданно послышались голоса. Шерзамин Ширзой остановился, вслушался в речь — чья она, о чем люди говорят, на каком языке? Если на дари, то свои, если на пушту — чужие. Душманы говорят только на пушту, дари за язык не считают. Нет, не понять пока…
Верно, в каждом из нас сидит что-то колдовское, неземное, позволяющее ориентироваться — говорят же, что интуиция не обманывает, и она действительно не обманывает, помогает разглядывать вехи в кромешной темени, — так и сейчас: Шерзамин Ширзой, вместо того чтобы переждать, пошел вперед, на голоса.
Шел-шел и остановился, застонал и, будто от удара, прижал руку к животу, замер. Понял, где стоит, — на краю минного поля.
Вот оно, еще одно испытание — мины, о которых он знал только понаслышке, видел всего несколько раз: обычные решетчатые коробки, крупные — пластмассовые и железные, с виду совсем безобидные, похожие на кастрюли.
Так он стоял, боясь шевельнуться и отчетливо сознавая, что стоит на краю собственной гибели, ибо решение могло быть только одно — идти через минное поле. Но как идти? О скрытом механизме мин он не имел и смутного представления.
Опустившись на четвереньки, начал ощупывать землю — те места, где земля рыхло бугрилась, оставлял в стороне, где была твердой, хорошо утрамбованной — переползал. Правая нога не слушалась, одеревенела, и Шерзамин Ширзой подтягивал ее руками.
