К воде было выходить опасно: где вода — там и люди. Район этот — пограничный, контролируется басмачами, поэтому неизвестно еще, с каким человеком можно столкнуться у источника — со своим или с врагом. Пить хотелось нестерпимо. От жажды вспух во рту язык, стал кожистым, сухим, драл нёбо, словно кора старого дерева.
Неожиданно Шерзамин Ширзой услышал низкий трубный рев — кричали слоны. Раз слоны, значит, где-то рядом находится караванный путь. Он забрался под дерево с низко опущенной кроной — ветки стелились по земле, оплетали камни и коряги, — начал наблюдать.
Появился караван — шесть тяжело нагруженных слонов, идущих медленно, вразвалку — даже земля, казалось, раскачивалась под их степенной поступью. Караван держал путь в Пакистан. Сопровождали его люди, вооруженные автоматами. Басмачи! Шерзамин Ширзой покусывал губы, немо возил во рту чужим заскорузлым языком — э-эх, встретиться бы с этим караваном в другой раз, на равных, а сейчас против них с одним пистолетиком… Да они раздавят его, как букашку, и двух минут не провоюет.
Прошел караван, и Шерзамин Ширзой двинулся дальше.
Он потерял счет времени, — при катапультировании с часов содрало стекло, стрелки, покорежило циферблат, но они продолжали тикать, механизм жил, — шел и шел, оглушенный тяжелыми колокольными ударами, буквально разваливающими его голову на куски, каждый шаг отдавался мучительной болью, гудом, и не было от этой боли спасения.
Обычные цвета природы исчезли, все вокруг стало кровянисто-алым, не только ноги, все тело ныло, трещало, ломалось. Шерзамин Ширзой захватывал ртом воздух, но воздуха не было, легкие сипели, клокотали вхолостую — что-то в них лопалось, поскрипывало ржаво, все предметы в глазах двоились, троились, уцепиться было не за что.
Дважды он выворачивал себе из земли суковатую сухую палку и дважды терял ее — шел, видел, что в руках у него зажат гнутый, весь в заусенцах и в торчках обломленных веток посох, а в следующий миг этого посоха уже не было.
Он шел и, когда в голове наступало прояснение, думал о том, что имел о земле совершенно иное, какое-то возвышенное представление, судил ее по одним меркам, а у нее, оказывается, имеются мерки другие — у земли есть рубежи, которые он, находясь в воздухе, почти не чувствовал, есть сопротивление, способное свести на нет человека, опасность в воздухе была совсем другой, чем на земле, и тело ее ощущало по-иному.
Иногда он останавливался — сердце отказывалось работать, прислонялся спиной к какому-нибудь камню или древесному стволу и отдыхал, стараясь удержаться на ногах, поскольку знал, что держаться на ногах все-таки проще, чем подниматься с земли, когда ты уже рухнул на нее, лег обвально, и кажется, практически никаких сил нет, чтобы оторвать непослушное, переполненное болью тело от горячей, схожей с камнем, истрескавшейся тверди.
К вечеру он вышел на равнину. А там чабаны. Согнали отары с гор, расставили палатки, костры разожгли. Высокие сизые дымки неторопливо уплывают в сиреневое вечернее небо. Надо бы подойти к чабанам, да нельзя — сейчас его никто не должен видеть, и потом, кто ведает, что это те чабаны, которые на басмачей не работают? А вдруг работают.
Раненая рука разбухла, сделалась тяжелой, чужой, не гнулась — будто неподъемная деревяшка приставлена к плечу, обрубок, ни на что не годный. Шерзамин Ширзой совершенно не ощущал ее и морщился болезненно, жалел самого себя — а вдруг гангрена?
Надо было ждать темноты — только в темноте он сможет незамеченным перейти на ту сторону долины и снова углубиться в горы. А там уже и до города будет рукой подать, в городе — свои.
Он забрался под дерево и стал ждать. Вовремя забрался — едва устроился, как появился вислоусый зоркий человек с длинной сучковатой палкой, понюхал зачем-то воздух — Шерзамин Ширзой даже похолодел: человек-собака! — потыркал палкой землю, словно бы проверял вмятости следов, потом сел на кочку в трех шагах от летчика и замер.
Шерзамин Ширзой даже дышать перестал, закусил губы до крови — чувствовал, как на подбородок скатываются проворные горячие бусинки, давил и давил на губы: если не будет боли, то он, как пить дать, потеряет сознание. А тут еще муравьи начали одолевать — заползали под одежду, грызли нещадно. Но не только Шерзамина Ширзоя грызли, человека с сучковатым чабанским посохом тоже одолевали, вскоре тот зашевелился, начал вертеться, хлопать руками по халату, вытряхивать муравьев из галош, одетых на босую ногу, наконец не выдержал, выругался и поднялся. Понюхал еще раз воздух — действительно человек-собака, — огляделся с подозрительным видом и ушел.
Через полчаса стемнело, небо сделалось тревожным, низким, по нему метались красные блики костров, глаза слезились от усталости, хотелось свалиться, подышать хоть чуть свежим воздухом на просторе, где нет муравьев, где под ногами ласково пружинит мягкая, недавно только проклюнувшаяся сквозь землю трава, но Шерзамин Ширзой упрямо мотал головой: нет, нет, и еще раз нет! Он буквально на четвереньках переполз долину и горной кромкой поковылял дальше.
