Теперь-то, когда все осталось в прошлом, Шерзамин Ширзой прекрасно понимает, что родился под счастливой звездой — ему просто-напросто повезло: не зная конструкции минного поля, всех хитросплетений, он одолел его.
Несколько часов потратил он, чтобы одолеть узкую заминированную полосу. Голоса впереди тем временем усилились, и сквозь затуманенное сознание в один из просветов он уловил: говорят на дари. В нем что-то надломилось, он мгновенно ослаб. Пошатываясь из стороны в сторону — ноги совсем не держали, — Шерзамин Ширзой просипел:
— Э-эй!
Хоть и слабо кричал Шерзамин Ширзой, а его услышали, выстрелили поверх головы.
— Не стреляйте! — собрав последние силы, просипел Шерзамин Ширзой. — Не стреляйте! Я — свой! Сво-ой! — Бездонное небо снова закачалось над ним и опрокинулось, но он продолжал сипеть: — Сво-о-ой…
Хлестнуло острое лезвие фонаря, раздался удивленный возглас, кто-то невидимый заговорил было о минном поле, но второй, верно постарше, оборвал его: душманы ныне, мол, и в минах толк знают, и в реактивных снарядах, скомандовал зычно:
— Руки вверх!
Шерзамин Ширзой покачал головой — не поднимаются руки-то, правая вообще висит как веревка.
— Кто ты? — голос спрашивающего был жестким, фонарь слепил.
— Летчик я. Сегодня катапультировался в ущелье.
— А ведь верно! — раздался первый голос, в котором на этот раз прозвучали обрадованные нотки. — Сегодня я слышал, что нашего летчика в ущелье сбили.
— Разговор слышал, разговор, — пробурчал недовольный второй, и, наверное, он был прав. Во всяком случае, Шерзамин Ширзой его понимал. — Ты же военный человек. А военный человек один разговор понимает — приказ!
Шерзамина Ширзоя привели в комнату командира поста, усадили на лавку, спросили, голоден ли он — Шерзамин Ширзой кивнул. Ему сунули в руку вареную курицу, он взял ее и… неловко повалился на бок. Потерял сознание.
Всего он прошел в этот день — от места падения самолета до поста — тридцать пять километров. И кто ведает, сколько еще таких мучительных километров надлежит Шерзамину Ширзою пройти: ведь он солдат, а профессия солдата — быть готовым ко всему, к любым испытаниям.
Очнулся он оттого, что было больно, — из его ног вытаскивали иголки. Раны были туго перетянуты белыми марлевыми повязками.
В шесть тридцать утра, когда рассвело, пришли два вертолета, Шерзамина Ширзоя перебросили на аэродром, оттуда самолетом — в Кабул, в Центральный военный госпиталь.
Из разбухшей одеревеневшей ноги вытащили четыре крупных осколка, а мелкие покрыли сплошь дно белой эмалированной кюветки; три осколка вытащили из правой руки, но четыре железных заусенца все-таки остались в сгибе кисти, в самом больном месте, и, чтобы их извлечь, нужна специальная операция. Шерзамин Ширзой попробовал, преодолевая мучительную боль, разработать сгиб, но, увы, тщетно — операция была неизбежна.
Джема — пятница — выходной день. Люди принаряжаются, половина дуканов не работает, зато вовсю дымят, распространяя соблазнительные запахи кебаби, шашлычные. В какую ни войди — обязательно гремит музыка, в одной восточная, в другой — западная, все зависит от вкуса владельца.
Если не работают учреждения, то самый раз пойти в Национальный музей. Вход в музей охраняют автоматчики в суконных коротких куртках спортивного типа — вообще форма у афганских солдат спортивная, делающая фигуру подтянутой, стремительной, неукротимой, — в суконных брюках, заправленных в высокие, с металлическими замками, ботинки. Охранять музей необходимо: тут собраны богатства, подлинную цену которых трудно, даже невозможно назвать, иные экспонаты просто бесценны.
У двери на пеньковой веревке болтается фанерка, на которой стремительно ровной арабской графикой начертана привычная для всех музеев мира надпись: «Пожалуйста, не трогайте экспонаты руками». Слева и справа — простенькие стеклянные стенды, ничем не защищенные — никаких предохранительных устройств, проводки, техники, сигнализации, под стеклом выставлены золотые вещи, извлеченные из курганов. Положены практически скопом, вразброс.
Коротенькая лесенка с выщербленными ступенями оканчивается площадкой, на которой стоит огромная чаша, вырубленная из черного камня. В чаше этой готовили когда-то вино для паломников, испещрена она надписями, внизу искусной рукой вырезаны цветы. Кажется, это цветы лотоса — священные на Востоке. Сама чаша вырублена еще в домусульманский период, надписи же сделаны в пятнадцатом веке.
Вообще-то, как считают специалисты, в культуре Гиндукуша вследствие географического положения афганской земли, смешались мотивы и стили культур Европы, Средней Азии, индийской, так что увидеть здесь можно многое.
В зале выставлено всего десять процентов того, что имеется в кладовых, сообщает нам директор музея, девяносто процентов сосредоточено в запасниках. Пока, увы, нет места, чтобы выставить все.
