Человек ныне стал настолько силен и так высоко поднялся над природой, над самим собой, что в принципе нет на свете силы, которая могла бы противостоять ему: все, что бы ни поднялось у него на пути, — сокрушит, сомнет, сметет, лишит жизни и места. Увы. И противников достойных, равноценных у него почти нет. Кроме, пожалуй, его самого. Вот тут уж человек развертывается во всю свою ширь, во всю мощь таланта. И какие только способности ни проявляются у него, и как он ни изгаляется, чего только ни понапридумывает, чтобы соорудить капкан себе подобному, заманить его и уничтожить. И какие сногсшибательные открытия порою делает, о-о-о! Наверное, в будущем — мирном будущем, когда перестанут свистеть пули и осколки, перестанет полоскаться, лизать небо пламя, — найдутся люди — даже целые институты будут созданы, — чтобы изучить все ловушки, капканы, петли, которые понапридумывал человек, дабы расправиться с племенем людским, уничтожить других и возвести себя в ранг божества. И будут дивиться люди, живущие там, в завтрашнем дне: это надо же! На что уходили силы, энергия, ум, жизнь, годы иных строптивых бойцов. Вон, оказывается, чем занимался «венец природы»! Уничтожением самого себя. Тут и страшные парализующие газы, превращающие нормального человека в урода, и пули «дум-дум» (по-английски — изобрели их англичане и впервые применили в Индии, подавляя восстание, — они звучат «дам-дам») — жестокие, с усеченной головкой, вырывающие из живого тела огромные куски, и пули другие, более страшные, чем «дум-дум», — со смещенным центром тяжести, которые, впившись в руку либо в плечо, начинают крутиться в человеке, просаживают его насквозь — войдя в руку, пуля может выйти из ноги, и нет такого врача, который мог бы спасти несчастного — он неизлечим. Остается только одно — умереть…
Когда Князев думал об этом, ему невольно делалось холодно, тесный обруч стискивал грудь, спину, вышибал острекающий жгучий пот между лопатками, гнал его струйками вниз, желтое небо мутнело, прибивалось к земле, пласталось по рыжей тверди не животом, скреблось, выдирало из собственной плоти рваные куски, мучилось, солнце раздваивалось, и в мутном широком поле оказывалось вдруг не одно, а два светила, потом три, а затем и целых четыре; все четыре солнца висели лениво в небе, перемаргивались друг с другом, тихо, совершенно неприметно перемещались по дуге, выискивая место получше, при подвижке этой в небе будто бы крупинки соли начинали проступать, посверкивать ярко, в следующий миг вдруг начинало чудиться, что нездоровая желтизна неба — не что иное, как фабричный туман, который часто стоит вокруг химических заводов, — изделие несовершенной техники, вызывающее невольный зуд на зубах, тик век и морщинистость щек, — то самое, с чем борются журналисты, писатели, прочие уважаемые люди, с которыми Князев не прочь был бы познакомиться, да все никак не сводила судьба — у писателей были одни пути-дороги, у Князева — другие, а перехлесты никак не получались. Глядел Князев на небо, в котором плавилось-светило сразу четыре солнца, и что-то не по себе ему делалось: вспоминался Киямуддин.
Похоронили Киямуддина с воинскими почестями, как солдата. В тот же день, до наступления темноты, опустили в могилу, как этого требовали здешние исламские правила: убитого надо обязательно хоронить до захода солнца, если же не получается, то хоронить в ночи, до рассвета, до того, как солнышко, объявляя о новом дне, снова выкатится из-за угрюмой неровной гряды гор, иначе душа усопшего будет метаться, маяться, стонать, носиться над землей, пугать людей и на родственников мертвого ляжет особая печать. Могила Киямуддина была простой — обычный холмик, в который воткнули длинный гибкий прут, к концу прута привязали маленький красный флажок. Примерно так же на могилы наших ребят, погибавших в войну, ставили фанерные алые звездочки, наспех выкрашенные, косо вырезанные, но такие приметные на обочинах дорог и опушках лесов. Красный флажок обозначал, что похоронен партиец. Когда Князев видел флажки на здешних могилах, то твердел лицом, в подскулья заползали тени, а сердце начинало работать медленно и гулко, и звук его был затяжным, громким, словно Князев всаживал лопату в землю, выковыривал здоровенный кусок и швырял через плечо, тяжелый шмат с уханьем шлепался сзади, рассыпался, превращаясь в кашу.
Всегда бывает жаль, когда погибает боец, вдвойне, втройне жаль, если это происходит бессмысленно, «за так», и во сто крат бывает горше, когда видишь могилу родного, познанного в жизни человека, каким, собственно, и был Киямуддин.
