Площадка, на которой собрались на постой кочевники, была твердой, как камень, хорошо утрамбованной. Яркие, испещренные арабскими строчками-текстами грузовики с крытыми высокими кузовами — в основном «бредфорды», предназначенные для работы в тропиках, выносливые, как слоны, побитые, поцарапанные, с мятыми крышами, с выставленными напрочь боковыми стеклами, вместо них врезаны прочные толстые фанерки с небольшими круглыми отверстиями-бойницами — стояли вплотную друг к другу.
Современные кочевники — люди, совсем не похожие на тех кочевников, каких и Князев, и Тюленев, и Матвеенков привыкли видеть в кино, по телевизору, встречать в литературных произведениях. Те кочевники передвигались в основном верхом на конях либо в кибитках, были отчаянными и злыми, для них любой кусок степи мог стать постелью, а ночной ветер — накидкой. Здесь совсем иное, здесь вместо коней и кибиток — лихие, цыганского вида машины, смахивающие на передвижные крепости, исчерканные красочными надписями — в основном изречениями из Корана, — разрисованные орнаментом, золотистыми ромбами и квадратами. И тем не менее это были кочевники, свободно путешествующие из Афганистана в Иран, в Пакистан, в Индию и обратно. Ни законы, ни границы для них не писаны. Лица улыбчивые. Увидя фотоаппарат, кочевники охотно позируют.
Но есть в Афганистане и другие кочевники, с которыми Князев тоже сталкивался, — сохранившие свой облик, перенесшие его из глубины времен в нашу пору. По земле они передвигаются пешком, вместе со стадами, имущество перевозят на одногорбых верблюдах. Молчаливые, никогда не расстающиеся с оружием. И мужчины с оружием, и женщины. Такими их сделала жизнь. Кстати, женщины-кочевницы не носят и никогда не носили паранджу. Одеты все кочевники примерно одинаково — в длинное, свободного покроя платье. Стреляют метко, на расстоянии триста метров попадают в пять афгани — монету величиною меньше нашего пятака, со ста метров запросто отшибают голову мухе.
Зимой кочевники уходят туда, где тепло и нет снега, в Индию, в Пакистан, летом возвращаются обратно. На дорогах ставят свои знаки, рисуют их на камнях, вкапывают специальные деревянные столбики. Знаки — это особый язык кочевой дороги, они обо всем расскажут. И где лавина подстерегает караван, и где камнепад может сорваться со скального выступа и накрыть людей, и где в дорогу можно набрать воды, и где поставить палатку, чтобы переночевать.
Если кочевники оказываются около сел, в которых проходят праздники, обязательно появляются на этих праздниках. Несмотря ни на что, они любят повеселиться, потанцевать, спеть песню. Случается, соревнуясь в танце, молодые парни-кочевники по три-четыре часа не выходят из круга — не желают сдаваться, проверяют себя на выносливость, пляшут до тех пор, пока в кругу не останется ни одного человека. В честь победителя палят из винтовок в воздух, благодарят хозяев за гостеприимство и уходят дальше, ибо дом кочевника — это дорога. Дорога сегодня, дорога завтра, дорога послезавтра.
Покрутил головою Матвеенков, стал сосредоточенно глядеть вперед, где была видна голая, ярко высвеченная солнцем дорога, туманная желтизна пространства с изрезанными морщинами и оттого похожими на мудрых старух горами. Кадык у Матвеенкова приплясывал, казалось, что шея у него живет своей особой жизнью, он старался не смотреть на Киямуддина — боялся, честно говоря.
— Киямуддин, Киямуддин! — снова позвала Наджмсама дядю Федю, но тот, надломленный, не отозвался, лежал, закрыв глаза, в нем что-то похрустывало, скрипело само по себе, будто ломались кости, хрящи, лопались сухожилия и мышцы, рвались стенки, боль, передернув лицо, застыла на нем, сделала мученическим, чужим, незнакомым. Наверное, такие лица имели когда-то в прошлом древние святые, люди, к которым тянулись, шли на поклон, спрашивали совета, просили за них помолиться.
В глаза Матвеенкову ударил горячий ветер, он заморгал, шмыгнул носом: стеснялся слез, выбитых ветром. А может, они вовсе и не ветром были выбиты? Князев тоже что-то подозрительно отвернул лицо в сторону, цепляется узко сощуренными глазами за камни, страхует машину: вдруг из-за рыжих, дышащих крутым печным жаром валунов (уж очень быстро раскочегарилось солнце, спорая у светила прыть, оглянуться не успеваешь, как в черепушке вскипают мозги) выскочат душманы? Но, наверное, это только кажется, что Князев страхует машину, на самом деле он просто-напросто, как и Матвеенков, стесняется своих слез, скрывает их. Оттого, что Матвеенков понял это, ему сделалось легче.
— Киямуддин! — снова позвала Наджмсама.
Под колеса «уазика» попала каменная горбина, машину встряхнуло, Киямуддин застонал и открыл глаза.
Взгляд его прояснился, он попытался поднять руку, потянуться к Наджмсаме, но не смог, рука не слушалась, не гнулась, была чужой. Киямуддин застонал, изо рта снова брызнула кровь, и Наджмсама стерла ее с губ бинтом.
— Кто в тебя стрелял, Киямуддин? Кто?
