Но смерть смертью, а жизнь жизнью, ничего тут не поделаешь — жизнь, несмотря ни на что, продолжается, остановок нет, и не должно быть остановок, и плохо, когда солдат думает не о жизни, а о смерти. Худая это примета. Как, собственно, худо бывает и обратное — беспечное веселье, стремление не замечать ничего и никого. Беспечность — горькая вещь, всегда бедой и печалью оборачивается. Князев понимал, что надо выныривать из омута на поверхность и плыть к берегу, но что-то держало его, а вот что именно, он до конца понять не мог.
Несколько раз он видел Наджмсаму, печальную и сосредоточенную: то в одном кишлаке, то в другом появлялись душманы, били людей, резали, насиловали, забирали скот, уводили в горы, прятались там в пещерах, в подземных норах, в кяризах, творили самый настоящий разбой. Душманы в основном приходили из Пакистана, дорогу им перекрыть было нельзя: Наджмсама рассказывала, что однажды попытались заминировать неудобную горную границу с вертолета, но мины буквально на второй день снесла лавина, а потом это опасно и по другой причине — по тропам ходят кочевники, они, ничего не зная, могут подорваться. И тогда поди им объясни, что мина была поставлена для отпетого бандита, а не для ходока — любителя перемещаться, — вооруженного кремневой пищалью.
В последний раз, когда Князев увидел Наджмсаму, — она с ребятами-активистами охраняла палатки с оборудованием для электростанции, — Наджмсама протянула ему огнисто-рыжий махровый цветок, который у Князева дома называют бархоткой — бархотки непритязательны, как воробьи, живут, оказывается, во всех частях света, — улыбнулась чему-то грустно, произнесла:
— Гульруси.
Вон как! Бархотки в Афганистане зовут русскими цветками, «гульруси». «Гульруси» в переводе — русский цветок. Отдала бархотку Князеву, повернулась и ушла. А он остался стоять с цветком в руке. Очнулся лишь, когда около него оказался Матвеенков. Матвеенков ткнул пальцем в недалекое жилистое дерево с пыльными небольшими листочками.
— Что это такое?
— Маслиновое дерево.
— Маслиновое дерево? А с чем его едят?
— Это дерево, друг Матвеенков, универсальное. Когда оно молодо и весною на его ветках еще только завязь появляется, завязь эту срывают, сушат — получается незаменимая приправа; зеленые плоды — это оливки, зрелые, черные — собственно маслины; косточки идут на пули, из стволов делают ружья, из почек порох, из корней — запалы. С маслиновым ружьем хорошо ходить на оленей — косточкой за полтора километра умелые охотники снимают рогатого…
— Загибаете вы все, товарищ сержант.
— Естественно, загибаю, — Князев спрятал цветок в карман, взялся за край матвеенковской панамы и хотел натянуть ее своему подопечному на нос, но остановил себя, улыбнулся тихо какой-то тайной своей мысли.
— Несерьезно все это, товарищ сержант, — проговорил Матвеенков.
— Так точно, несерьезно. Знаешь, кто самая главная фигура в армии?
— Генерал.
— Нет.
— А кто?
— Суворов учил: главная фигура в армии — его величество рядовой! А твое звание, Матвеенков?
— Рядовой!
— Вот ты и есть самая главная фигура в армии.
— Пуля — дура, а штык — молодец?
— Не балагурь, — одернул Матвеенкова Князев, хотел было все-таки натянуть панаму ему на нос: не дело, когда подчиненные вступают в пререкания со старшими, но Матвеенков оказался проворнее, он хмыкнул насмешливо, присел, и князевская рука повисла в воздухе, снизу стрельнул в сержанта быстрыми, приметными на лице, словно сучки на светлом срезе дерева, глазами, и Князев отметил про себя — растет, матереет салага. Хороший солдат из Матвеенкова получится. Откуда у него была эта уверенность, Князев не знал — он просто чувствовал, что это будет так, и был уверен в том, что не ошибается.
— Балагурство здесь ни при чем, — рассудительным голосом человека, знающего себе цену, произнес Матвеенков, хотел и дальше продолжить в том же тоне, но не удержался, сбился, шмыгнул носом, пробормотал: — Это Суворов сказал.
— Суворов много чего говорил… Он не говорил, сколько будет дважды два?
— Было дело.
— Сколько?
— «А сколько вам надо?»
Князев вздохнул, посмотрел в ту сторону, куда ушла Наджмсама.
Он ни разу в жизни ни в кого не влюблялся, с девчонками общался только в школе, и то глядел на них, как на некие докучливые существа, мешающие настоящему мужчине жить мужественной гордой жизнью, и думал, что это отношение в нем выкристаллизовалось, утвердилось раз и навсегда, сделалось правилом, а оказывается — нет.
Как часто ему снится по ночам родной город — розовая деревянная Астрахань, плотно оседлавшая Волгу, с жарким синим небом, совершенно не похожим на здешнее небо, потная асфальтированная набережная, на которую шлепаются огромные, величиной с полкулака жуки-плавунцы — в пору любви они неистовствуют, ярятся, ничего не видят, слепо гоняются друг за дружкой и, случается, попадают под чью-нибудь неосторожную ногу, с треском плющатся, превращаясь в мокрое пятно. Клонят к земле свои длинные безвольно-послушные кисти плакучие ивы, о чем-то скорбят, плачут, лёт их опадающих кистей — горький, слезный.
