— Адель, привет! — в ее голосе нет ни единого намека на удивление.
— Привет! Надо же, какая встреча! — вырывается у меня.
— Она неслучайная, — Инна никогда не ходила вокруг да около, и сейчас ничего не изменилось. — Я приехала к тебе.
— Даже не стану спрашивать зачем, — отрицательно качает головой.
— Я являюсь главным редактором…
— Я в курсе, кем ты работаешь, — обрываю ее на полуслове. — И где.
— Адель, я хочу помочь тебе, — прямо говорит она.
— Чем же?
— Я хочу вывести эту стерву Эльзу на чистую воду. Очевидно же, что все ее слова — сплошная ложь. И мне нужна твоя помощь.
— Чего ты хочешь?
— Правду. Из первых уст, то есть из твоих, — честно отвечает она, не отводя от меня серьезного взгляда. — Дай единственное откровенное интервью. Расскажи всем о ее лжи и коварстве.
— Нет. Это моя жизнь, Инна, а для тебя это всего лишь очередная сенсация.
— Я не стану отрицать. Для меня этот материал станет настоящим прорывом. Но и ты выиграешь в конечном итоге. Подумай, — она дает мне свою визитку, а затем выходит из лифта.
Двери закрываются, и кабина снова приходит в движение. Я опускаю взгляд на прямоугольную карточку с именем Инны Скворцовой и всерьез задумываюсь над ее предложением. Я терпеть не могу выставлять свою жизнь на всеобщее обозрение, но должна признать, что конкретно это предложение звучит заманчиво. Эльзе не должна сойти с рук та ложь, которую она сообщила всей стране, тем самым втоптав в грязь не только Богдана, но и меня. Качаю головой, сопротивляясь своим же мыслям. Нет, я не стану уподобляться этой стерве и действовать ее же методами, однако, она должна заплатить за зло, которое причинила. Убираю визитку в карман пальто и выхожу из лифта на нужном мне этаже.
Неспешным шагом я направляюсь в свою гримерную. Сегодня в программе только новостной блок, а это означает, что сюрпризов не предвидится. Разве что Эльза снова придет на телевидение, но уже в качестве моей соведущей. Усмехаюсь своим же мыслям — голова идет кругом от всего происходящего в моей жизни. Так, хватит думать о ней — есть дела поважнее.
Спустя полчаса я топчусь на пороге своей гримерки в полной боевой готовности к съемкам. Ни Карина, ни Славский за это время не заходили ко мне, что довольно странно, учитывая обстоятельства. Я выхожу в пустой коридор и направляюсь в студию. Странно, что на этаже никого нет, хотя обычно в это время здесь чересчур оживленно. Я подхожу к двери и тянусь к ручке, но неожиданно застываю — до меня доносятся громкие недовольные голоса, но кому они принадлежат разобрать возможности нет. Я осторожно опускаю ручку вниз и бесшумно вхожу в студию.
— После такого она ни за что не останется, — Карина качает головой. — Вы вообще понимаете, что влезли в ее личную жизнь? Если вы хоть немного цените своих работников…
— Карин, успокойся, — прерывает ее Славский. — Павел Геннадьевич, это действительно перебор. Я согласен с Москвиной. Мне не просто неудобно предлагать ей нечто подобное... Это немыслимо.
— Лев Николаевич, а вы рейтинги вообще-то видели? — спокойно спрашивает один из руководителей. Этого мужчину я видела не больше пяти раз за все время моей работы на телевидении. Обычно он предпочитает находиться в тени.
— Конечно, видел, но…
— А Вам известно, из чего складывается заработная плата? — все тем же размеренным голосом спрашивает Павел Геннадьевич. — Ваша и ваших работников?
— Известно, — стиснув зубы и едва сдерживаясь, отвечает Славский. — Одно дело — приглашать артистов и других известных людей, которые добровольно соглашаются на обсуждение щепетильных тем личного характера. И совсем другое — навязывать участие тем, кто этого всем сердцем не желает. Так вот, Аделина — как раз из таких людей. Понимаете? Мы с вами вчера обсуждали этот вопрос.
— Обсуждали, — кивает мужчина.
— Я решил, что мы поняли друг друга, — в голосе Славского отчетливо слышны нотки негодования.
— Я приехал поговорить с Царевой лично. У меня есть, что ей предложить, — серьезно произносит Павел Геннадьевич.
Этот разговор меня буквально отрезвляет. А с каждой последующей фразой Бессонова я убеждаюсь в том, что дни моей работы на этом канале сочтены. В горле застревает ком, а на глазах появляются непрошенные слезы, но я быстро собираюсь с мысли и блокирую эмоции. Не время и не место показывать свою слабость — здесь важна только моя уверенность и решимость.
— Доброе утро! — я наконец выхожу из тени.
Взгляды всех присутствующих устремляются на меня. Глаза Славского и Москвиной излучают один негатив и раздражение, зато Бессонов с интересом разглядывает меня с головы до ног. Его губы трогает широкая улыбка, больше напоминающая звериный оскал. Павла Геннадьевича всегда опасались, и теперь мне становится понятно, почему. Он в самом деле напоминает хищника.
— И вам доброго утра, Аделина, — говорит он, протягивая мне ладонь. — Рад познакомиться с вами лично.
— Взаимно, — отвечаю сдержанно, принимая его руку.
— Я приехал к вам, — говорит Бессонов.
— Лестно слышать, — через силу улыбаюсь я. — Но у меня эфир.