— Что должно? — шёпотом спрашиваю, потому как выражение лица Алексея Михайловича мне категорически не нравится.
Теперь он испугался? Растерялся?
Всё и сразу?
— Карантин, — произносит он глухо. — Поезд надо останавливать… и подавать сигнал. Есть протокол… чтоб вас всех… — и благородные, оказывается, умеют выражаться.
А я понимаю.
Всё понимаю.
Поезд останавливается.
И ждёт… помощи? Если против этой заразы существует лекарство. Только мальчишка не доживёт. Я вижу, как тень разъедает его изнутри. И готов поклясться, что у него, в отличие от девочки и няньки, зараза проникала не через кожу.
Он что-то съел.
Или выпил.
— Нельзя останавливаться, — говорит Еремей. — Они этого и ждут.
— Мы не имеем права двигать заражённый поезд к людям.
— А остановишь и паника поднимется… пусть телеграфируют. Дадут запасной путь. Есть ведь, куда.
Я снова дёргаю Еремея. Тень волнуется, она уже тычется клювом в живот мальчишки, поглядывая на меня с нетерпением.
— Я… — не знаю, могу ли говорить. Ещё больше выдавать себя.
И вопросы возникнут.
Но… дерьмо. Я не убийца детей. Не ангел, местами и вовсе последняя скотина, но не убийца детей. А промедлить — это убийство. И я мысленно спускаю тень.
[1] Самокат. 1894. №1
Глава 12
Хорошо, что её не видят.
Очень хорошо.
Это жутко выглядит, когда тварь берёт и просто засовывает голову внутрь мальчишки. А потом её тело, вцепившись когтями в плед, начинает будто ввинчиваться внутрь, и только суставчатый хвост мелко подрагивает. Паренек же, до того лежавший тихо, выгибается, раскрывая рот в безмолвном крике.
— Держи, — приказывает Еремей женщине, которая тоже готова закричать, но уже совсем не безмолвно. И сам придавливает плечи мальчишке. — Сейчас… попробуем… убрать эту погань.
Тень высовывается, вытягивая за собой длинное тонкое нечто, больше похожее на клок спутанных волос. Как-то я у Ленки из слива похожий достал. Только эти ещё и шевелятся. Впрочем, тень пошире разевает клюв и эта волосяная пакость исчезает в её пасти. Правда, волосы всё тянутся и тянутся.
Она ловко перехватывает их клювом, выдёргивая и не позволяя оборваться. А когда ком всё-таки исчезает — я вижу, как он катится по тонкой длинной шее — ныряет снова, вытаскивая ещё один.
— Тихо, Матрёна, — Алексей Михайлович, к счастью, соображает быстро и теснит женщину. — Займись вон Сиси… и молись, чтоб получилось. Хотя нет.
Он бросает на меня быстрый взгляд, и рука женщины застывает, так и не сотворив крестное знамение.
— Потом… если получится, помолишься. А ты можешь подойти ближе. Если надо.
Ага. Могу.
Толку-то? Но подхожу. И тень, давясь куском чего-то донельзя отвратного с виду, радостно хрюкает. При этом перья её поднимаются дыбом. А я… я смотрю на бок мальчишки. Его раздувает ещё сильнее. Кожа выпячивается этаким пузырём, и моя рука сама к нему тянется.
Горячее.
И мягкое наощупь. Пальцы проваливаются, а в голове мысль — я ж ни хрена ни лекарь, не повредить бы… что? Печень? Кишки?
Только вот давлю этот страх. Если я правильно всё понял, мальчишка и так обречён. А значит, шанс один. И я направляю силу, ту, из которой делал саблю. Позволяю ей впитаться в тело, в кожу вон, мышцы, потроха или что там склизкое под пальцами. И пузырь всхлипывает, раскрывается гнойною раной, выплёвывая куски черноты.
Тень их радостно ловит, спешно глотая.
А я…
Они живые, эти куски. Там. Внутри. Снаружи — будто оболочка, а под нею — та же тень, только сконцентрированная, что ли. И в ней плавает даже не волос, скорее уж ресничка.
Паразиты?
Стоит мне прикоснуться, и сила сама впитывается, а комок иссыхает. Надо же… я, выходит, и так могу. Мальчишка?
Дышит.
И ровнее, кажется… так, ещё не всё, тень зализывает рану на боку, где уже вместе с тьмой сочится и кровь. Тонкий язык мелькает быстро-быстро, подбирая мельчайшие крупицы. Надеюсь, что печень всё же не повреждена и кровь — от подкожных сосудов.
Кожа страшно кровить может.
Я, осмелев, пускаю волну силы, пытаясь мысленно как-то настроить её на тварей. Они ещё там, внутри. Тень выбрала крупные скопления, но вот эта сыпь… пузырьки — даже не пузырьки, а будто спичечные головки, торчащие из кожи, один за другим лопаются.
А я выпиваю эти, недозревшие, яйца.
И не только их. Волна проходит сквозь мальчишку и возвращается.
Вот… руки дрожат.
Целитель, чтоб вас…
